— Да, да, да, да, — стали кивать ему его уважаемые спутники. А умный ребе Гидьён замечает, покачивая головой: — Как вы правы. Вы прямо одну за другой высказываете самые проникновенные мудрости, почтенный Калиновский. Это гениально сказано, нужно это запомнить.
Но самый почтенный из почтенных никого из них не слушает, а продолжает вещать, как бы ни к кому лично не обращаясь, а говоря куда-то вдаль, в космос:
— Скажите этому собакообразному существу, что он на днях будет удостоен великой чести.
И тут же к юноше подбежали три человека из свиты Калиновского, один из которых был Рене бен Абидор, и, перебивая друг друга, стали говорить юноше:
— Собакообразный, тебе повезло!
— Ты, собакообразный, должен трепетать от волнения!
— На тебя снизошла великая благость! — добавлял ко всему бен Абидор. Он был не только самый высокий из всех, но и самый сдержанный и вежливый.
«Да что ж такое? Опять мне не видать того, зачем сюда я был направлен. Я рано радовался, вдруг предполагая, что наконец мне труп передадут. Ещё потянется вся эта эпопея, а осчастливят меня чем-нибудь иным. А чем — сейчас я и узнаю!».
— Молись какому-то там своему Богу, потому что ты обласкан, ты приглашён.
«Приглашён?!».
У молодого человека едва начала формироваться мысль, робкая догадка начала обрастать мясом доводов и вероятностей. Но больно долго он думал, так как бен Абидор и сообщил ему:
— Ты удостоен аудиенцией у самой нашей матушки!
— У матушки! Матушки! Аудиенцией! — бубнили другие господа из свиты. А сам ребе Калиновский указал пальцем на пол и произнёс внушительно:
— Пусть падёт ниц от счастия!
— Ниц! Падай ниц! Ниц, собака! Падай, падай… — к нему подбежали ещё несколько человек из его свиты, и кто-то из них даже схватил его за рукав. А кто-то ещё и ударил его по сугэгасу. — Собака, радуйся! Падай, собака.
Но шиноби вдруг резко дёрнул рукавом, за который его опять потянули, и так рявкнул, что все эти господа дружно вздрогнули, замолчали сразу:
— Прочь руки! — он обвёл их взглядом. — Вы не на базаре! А я вам не торговец местный. Я представляю здесь великий дом. Я голос Гурвицев, я их глаза и уши! Удары и тычки наносите не мне вы, вы дому Гурвицев наносите удары! И каждый из тычков я буду помнить, когда отчёт усядусь сочинять! — а после он продолжил уже спокойнее, но тем не менее чётко и громко: — И падать ниц я здесь не собираюсь, на этот счёт инструкции имея, я выполню лишь то, что умалять не будет посланника высокий статус.
И здесь все дружно обернулись на ребе Калиновского, в глазах у всей его свиты читалось недоумение: этот гой, он, что, не собирается падать ниц после того, как узнал, что ему будет оказана величайшая честь? Он обезумел, что ли? А ещё они явно ждали реакции уважаемого главы делегации. Но тот лишь воздел руки к потолку и, выражая всем своим видом и гласом глубокий пафос, вещал:
— Барух Ашем (благословенно имя Господне), но весь этот скорбный мир катится в когтистые лапы азазеля, ло алейну (лишь бы только не мы), ло алейну, — а потом он вдруг прервал свой монолог и стал оглядываться по сторонам с некоторой растерянностью, вопрошая при этом негромко: — Эйфо ха-шейрутим (а где здесь туалет)?
И некоторые молодые люди из свиты тут же стали подсказывать почтеннейшему из почётнейших надобное направление, беря его при этом под локти, а все остальные тут же забыли про Свиньина и стали уходить. И он только и успел сказать Рене бен Абидору:
— Но мне не сообщили время, когда я буду счастлив видеть владычицу окрестных хлябей, мамашу вашу Эндельман Эльвиру.
— Вам сообщат заранее. Ждите, — негромко, чтобы никто больше не слышал, и вполне себе дружелюбно ответил ему уважаемый раввин. Своим тоном, а также своим обращением на «вы» он немало озадачил молодого шиноби.
⠀⠀
⠀⠀
Глава двадцать девятая
⠀⠀
О, как всё это было волнительно! Какое тут самообладание? Руки бы с ногами не тряслись, и то успех. Это же надо было такому случиться! Ему, абсолютно неблагородному человеку, да ещё в таком возрасте и с такой фамилией, выпал случай увидеть одну из бессмертных мамаш. А может быть, даже и поговорить с нею. О Господи, святые угодники! Нужно было срочно сообщить об этом в центр. Срочно, срочно… О, как ему помимо этого хотелось поговорить ещё и с Сурмием. Но утром и днём дом резидента был для Свиньина закрыт. Поэтому молодой человек почти бегом кинулся из поместья к ближайшему городскому менталографу и отправил очень сухое сообщение:
«Был извещён только что тчк. Преблагая мать Эндельман даст мне аудиенцию тчк. Время аудиенции ещё не объявлено тчк. Жду ответа тчк. Посланник Свиньин»
И ждать ответа ему пришлось не слишком долго. И весточка из центра юношу немного, мягко говоря, удивила. Это был ушат воды. Холодной воды. Никаких поздравительных слов, никаких радостей, только холодные и деловые слова:
«Не обольщайтесь тчк. Тянут время тчк. Требуйте точной даты бальзамирования тела тчк. Центр»
И тут Ратибор понял, что руководство там, в центре… абсолютно право. Конечно же, Эндельманы продолжали гнуть свою линию. И этот трюк с аудиенцией так его ошарашил, так вскружил ему голову, что он совсем забыл про свою миссию. Попросту этим сообщением об аудиенции Эндельманы, что называется, «забили ему голову», и он так и не задал свой вопрос, с которым заходил утром в приёмную. По сути, если смотреть сухие итоги, местные просто выиграли у него ещё один день. А будет ли аудиенция вообще… об этом Ратибор мог только догадываться. Он вышел из менталографа уже не в таком радостном состоянии, в каком туда вбегал. Эмоциональные качели… и что ни говори — тяжёлая всё-таки была у него должность.
Ему нужно было поесть и выпить цикория. И он отправился в «Три селёдки», не очень-то думая о чём-либо, кроме аудиенции и ответа из центра. А думать-то надо всегда. Ну хотя бы для того, чтобы не попадать в неприятные ситуации и компании. И вот в такую компанию он и попал, так как, замерев на секунду за порогом заведения, он по привычке стал осматривать посетителей, оценивать контингент, и почти сразу увидел его. Ратибор тут же решил убираться из кабачка, но Тарас его уже к этому времени зафиксировал. И обрадовался.
— О! Парубок! — воскликнул