— Ну что? Вы ещё не надумали, насчёт процедуры? — поинтересовался проктолог. Он спрашивает это без выраженной заинтересованности, немного расслабленно, как будто только для поддержания разговора.
— Пока я думаю об этом деле, да и с деньгами у меня не очень, — отвечает юноша, полагая, что отсутствие у Свиньина средств поостудит проктолога, но тот наоборот возгорается:
— Да ну, какая ерунда! Мой шурин — хозяин микробанка, он даёт быстрые кредиты, а гоям в первую очередь. Уверен, что вы получите эти несчастные несколько монет за одну свою подпись, без всяких залогов, обязательств и поручений.
— Я буду то иметь в виду, — говорит юноша и кивает проктологу.
А Моргенштерн тут ему и сообщает:
— А вы знаете, посланник, наш дорогой доктор сделал первый взнос в наше общее дело.
— Ах вот как?! — юноша, признаться, не очень радуется этому. Но понимающе кивает.
— Да-да… — продолжает Фриц Моисеевич. Он-то не скрывает своей радости. — Наш Левинсон — просто акула капитализма, он, как истинный знаток искусства инвестиций, делает вклады, не дожидаясь АйПиО и заключения аудиторов, надеясь отхватить себе кус побольше, заплатив поменьше. Рискует!
Доктор при этом сидит и улыбается; кажется, ему нравится, что здесь признают его инвестиционное мастерство. А Фриц и продолжает:
— Наш доктор внёс первые сто двадцать шекелей и претендует на десять процентов в будущем предприятии. Я выдал ему расписку на эту сумму, но пока не обещал ему искомого количества акций. Как вы считаете, посланник, десятая доля в нашем будущем деле стоит сто двадцать серебряных? — уже в его вопросе слушалось сомнение.
И тогда Свиньин сделал круглые глаза и поднял брови, изображая необыкновенное удивление. И этими круглыми глазами сначала поглядел на проктолога, а уже потом и на хозяина тетрадей. И тот расцвёл в улыбке:
— Я с вами абсолютно согласен, посланник. Мне кажется, сто двадцать монет за десять процентов нашего дела — это мало.
— Но давайте же говорить честно, господа, дело ваше — вообще ещё и не дело даже, а так… не пойми что. Какие-то ворованные тетради, подкреплённые бредом учёного-уголовника, а мои сто двадцать шекелей вы уже можете потрогать. Вон они, у вас в кармане лежат, уважаемый Моргенштерн.
— Нет, — качает головой Фриц Моисеевич. — Нет, дорогой доктор, мы не отдадим вам десятину нашего предприятия за ваши жалкие гроши. А то, что вы сделали вклад, так это и понятно — вы, Левинсон, просто очень хитрый человек, который не боится рисковать. Вы уже почувствовали, что дело верное, вы столько времени проводили с нашим Бенишу, которого вы называете «учёным-уголовником». Не надо быть таким жадным, Левинсон. Не надо.
— Да, а каким же мне надо быть? — усмехается доктор.
— Зачем вам земные богатства, доктор? Думайте о душе, заботьтесь больше о своём внутреннем мире, — ехидничает Моргенштерн.
— У нас, у проктологов, свой, особый взгляд на внутренний мир человека! Так что я предпочту деньги, — теперь уже без всяких усмешек отвечает Левинсон и добавляет, поднимаясь с места. — Кажется, подъехал мой экипаж, мне пора.
— Мы обсудим ваше предложение, но уже сейчас, проктолог, я могу вам сказать, что десять процентов акций за сто двадцать шекелей вряд ли устроят учредителей, — говорит Моргенштерн и провожает проктолога к двери.
— Конечно, обсудите, конечно, но имейте в виду, Моргенштерн, если меня не устроит объём пакета, я отзову свой транш, — напоследок замечает Левинсон, мило улыбаясь. После чего все, включая юношу, раскланиваются.
— Отзовёте, отзовёте, — легко соглашается Фриц и уже в дверях напоминает проктологу: — Только не забудьте мне сегодня доставить то, что я жду.
— Об этом не беспокойтесь, — обещает Левинсон и садится в свою коляску.
У Моргенштерна было отличное настроение, которое он и не скрывал:
— Ну что ж, нихт шлехт, нихт шлехт (неплохо, неплохо), — он потирает руки, заперев дверь, — сто двадцать монет — не густо, но и совсем не пусто. Ну так что, посланник, — он задорно смотрит на молодого человека, — вы в деле? Всё! Теперь можно решать вопрос с инвестором. Моё предложение о тридцати процентах ещё в силе.
Нет, Ратибор не в деле. Здесь его интересуют только тетради. Но он отвечать не торопится. Молодой человек, конечно, хочет отказаться, но сделать это правильно, поэтому он всё взвешивает.
— Вам мало, что ли? — усмехается Фриц Иосифович. — Тридцать шесть шекелей вас не впечатляют? — он садится за стол. — Да, кстати! А какие вообще расценки в вашем бизнесе? Ну, я это так, для общей эрудиции интересуюсь.
⠀⠀
⠀⠀
Глава тридцать шестая
⠀⠀
И Свиньин отвечает здесь только по существу, умышленно не упоминая расценок на услуги шиноби:
— Мой статус мне не позволяет дел посторонних, параллельных дел. Мне, как посланнику, никак нельзя, — здесь он для убедительности качает головой, — «решать вопрос» с придворным эскулапом, который во дворце имеет вес. То будет слишком явным диссонансом с той миссией, что мой заказчик доверил мне с великою надеждой. Вдруг тайна вскроется и мне бежать придётся? Посольству моему придёт конец, усилия окажутся напрасны, когда я в двух шагах от завершенья.
— Это разумно, — соглашается Фридрих Моисеевич. — Их хабе ферштадн (я понял). Что ж… Тогда придётся всё решать самому.
И тут юноша, может быть и не совсем обдуманно, произносит фразу, которая меняет весь их разговор, а скорее даже, и все их отношения в целом:
— Уверен я, что справитесь вы сами. Проктолог вдруг исчезнет без следа, тем более что средь знакомых ваших есть люди вроде Макса Чингачгука.
Моргенштерн смотрит на него несколько секунд, лицо то ли хитрое, то ли злое, а потом вдруг он расплывается в улыбке, качает головой в восхищении и произносит:
— Фердамт клюге керль (чертовски умный малый)! А ещё и наблюдательный! Всё рассмотрел, всё заметил… Наверное, вы поняли, кто я и чем занимаюсь, — это была не совсем законченная фраза, она подразумевала под собой вопрос: ну и что дальше, паренёк? Может, ещё что-то скажешь из того, что не сказал сразу?
И Свиньин, разумно полагая, что этот их разговор всё прояснит, как говорится, расставит все точки над «и», и говорит ему:
— Ваш на отшибе дом, с болотом рядом, в районе самом тихом и безлюдном. Ваш способ жить, людей не допуская в глубины вашего немалого строенья. Приятель Чингачгук, который ночью сюда приходит с полною телегой, укрытою от глаз брезентом плотно. Ну, а ещё подробный ваш рассказ про то, как вы, тетради добывая, скитались в тех местах, где Викинг-Мойша кровавой