— Ну, кто? — Моргенштерну было очень интересно, он этого и не скрывал. — Ну?
— Людоед, — спокойно заканчивает юноша.
— Дас ист дер Тойфель (вот дьявол)! — восклицает Фриц Моисеевич и в весёлом запале хлопает рукой об руку. — Раскусил меня малец! Вывел, так сказать, на чистую воду. Ну, хорош, хорош… Клюгшайсе (чёртов умник), — он смеётся, а потом и говорит Свиньину: — Знаете что? А это и хорошо, что вы сами обо всём догадались. А то я голову ломал, как бы вам про всё рассказать. Ведь я с вами хочу реально работать, реально. Хочу дело с тетрадями начать. А дело-то немалое будет, одному непросто такое поднять. Ну а вы ведь парень не промах. Я уже это понял. Макс, конечно, тоже может помочь, но… — тут Моргенштерн в сомнении качает головой. — Но это всё-таки не его. Ему бы печень из людей извлекать или почки для пересадки, это да, тут ему равных нет. Развести какого-нибудь лоха, чтобы он жену заложил на органы, зарезать тихонько кого-нибудь в темноте, потом освежевать — это он, конечно, мастер; но осилить большое дело, производство, с серьёзными вложениями — нет, — Фриц говорит это как бы размышляя. — В этой ситуации, как говорится, его полномочия всё… окончены. Ну, а вы… Вы как раз подходите для этого дела, как нельзя лучше. Поэтому как единоличный хозяин тетрадей и с учётом того, что вы уже сделали свой вклад в экспертизу проекта, я готов вам предложить в будущем предприятии целых… — теперь драматическую паузу тянет Фридрих Моисеевич. И потом заканчивает, как молотом бьёт: — Пятнадцать процентов!
«Пятнадцать процентов? Пятнадцать?».
Нет, не то чтобы юноша был совсем не согласен. Но методика психо-вербального противостояния, с которой он был неплохо знаком, не рекомендовала ему сразу отвечать отказам на первое предложение оппонента. Желательно было выиграть время для анализа ситуации, плюс необходимо было ослабить позицию противной стороны. Неважно как — ну, например, незатейливым упрёком, сформулированным как вопрос-уточнение:
— А людоедом стали вы когда? Когда вдруг к Мойше угодили в лапы?
— Что? А… Да нет, как раз наоборот, — Моргенштерн говорил легко, он был, кажется, рад поделиться тем, о чём никому больше не мог рассказать: — Как раз то, что я кушаю людей, меня и выручило. Мы с Викингом на этом сошлись. Я же вам говорил, что со мной бежал один дурачок… — тут юноша кивнул: да, помню. — Ну вот… Когда я разобрался в ситуации, понял, что мы попали в логово Мойши — а мы попали именно к нему, так как все указатели в тех краях указывают как раз в обратную от действительности сторону, — я сразу ему всё и объяснил. Мол, так и так, уважаемый герр Викинг: Гитлер полностью капут, я сдаюсь, фройндшафт, и полностью на вашей стороне, и вообще я такой же, как и вы. Как говорится: «мы с тобой одной крови, ты и я!». И если у вас есть немного сухого трутовика, нож для разделки туш, шампуры — я вам всё докажу. А он мне тогда и говорит: ну попробуйте. И я у него во дворе за час совершил чудо, соорудил ему царский шашлык из шеи и печени Бернара-Аарона без всякого маринада. И Мойша оказался приятным человеком и честно признался, что мой шашлык ему понравился. И жене его, и детям тоже. И даже его привратник шабесгой Кирилл, и тот сказал, что вышло очень недурно, несмотря на кажущуюся сухость и не очень хороший запах Бернара. И меня тогда не стали сажать в яму на откорм. Так что идиот Бернар оказал мне большую услугу в самом конце нашего недолгого совместного пути. А Мойша тогда разрешил мне помыться, стал приглашать меня к себе за стол, хотя и держал меня под замком. Он оказался очень интеллигентным человеком в самом лучшем смысле этого слова. Начитанный, неглупый и любящий свободу человек. И он, и его жена, они живо интересовались жизнью в столице, говорю же, культурные люди. Но, сами понимаете, они по известным обстоятельствам не могли бывать в Купчино. А его милой жене так хотелось попасть туда. Вы не представляете, но она была влюблена в театр, как бывают в него влюблены только старые девы и провинциалки, и мечтала попасть хоть на одну постановку Володимира Кихтмана, — тут Моргенштерн морщится. — Хотя злые языки, конечно, болтают, что он разворовал половину вверенного ему театра, включая рейтузы балерунов, но всё равно слава о его новаторских и душераздирающих спектаклях, в которых балерин одевают в валенки, а голые дворники ударами бичей заставляют их крутить фуэте, дошла даже до тех мрачных мест, где хозяйничал Викинг-Мойша с этой своей очаровательной супругой. Так что моё людоедство, объективно говоря, оно как раз и спасло мне тогда жизнь, — он задумывается, кажется, вспоминая те непростые времена.
— Но в случае таком как так случилось, что стали в пищу вы употреблять как раз тот вид, к которому принадлежите сами? — интересуется молодой человек. — Что стало поводом к тому, зловещею причиной?
— К людоедству я пришёл исключительно осознанно. Всё по Канту!
— По Канту? По Эммануилу? — удивляется Свиньин.
— Естественно. По нему, по нему, по старику… — тут Фриц Моисеевич достаёт из кармана кожаных шорт трубочку, начинает её набивать листом чёрного камыша и кусочками сухих грибов. — Я пришёл к людоедству через критику чистого разума. Никаких императивов! Никакого пошлого опыта. Я же говорил вам, что устроился на Купчинскую биржу, главную биржу всего северо-востока, и уже тогда понял, что биржевое дело — это опосредованное поедание мелких лохов крупными биржевыми рыбами. Заметьте, планомерное и хорошо организованное. Биржевые воротилы и вся эта шушера из маклеров, брокеров и дилеров, они только и делают, что жрут в переносном смысле тех людишек, которые хотят разбогатеть. Так чего же плодить лишние сущности, когда людишек можно жрать без всех этих акций-шмакций, то есть напрямую. Тем более что на бирже было много таких, как я… — и тут вдруг Фриц замолкает и начинает раскуривать трубочку. А раскурив, закатывает глаза и, видно, не торопится продолжить рассказ… Но Ратибора интерес так просто разбирает, и он, вопреки своему темпераменту и обучению, начинает подначивать своего собеседника, выражая неподдельное удивление:
— На нашей бирже много людоедов?
Тут Моргенштерн смотрит на молодого человека долгим взглядом и сам спрашивает у него: