И когда Свиньин качает головой — да откуда мне знать такое? — Фриц и продолжает снова с удивлением:
— Ну, вообще-то, я думал, в вашей корпорации убийц это первое, что преподают ученикам, — и потом он продолжает, пару раз пыхнув трубочкой: — Все крупные маклеры на бирже — людоеды. Все большие акулы, все акционеры биржи… Все, все, все… Это опознавательный знак. Ну, а всякая мелочь и молодёжь тоже пытается приобщиться, так сказать… походить. Там, где вертятся гигантские деньги, все осознают, что ты должен переступить эту линию, чтобы тебя приняло общество. Понимаете? Если вы не насилуете детей, не приносите человеческих жертв, не кушаете человечину, вам в высший свет путь закрыт. Это черта, которая отделяет вас от быдла и переступив которую вы приобщаетесь к элите, это билет в высший свет, и каждый соискатель своего места на вершинах общества должен этот билетик приобрести, без этого никак… Никак. Даже самые большие деньги не помогут тебе проникнуть в общество. Ты обязательно должен быть там для всех своим, должен консолидироваться с другими людьми высшего света, отрезать себя от всех остальных. Ритуалы, мой друг, во всяком обществе важны ритуалы, и особенно важны ритуалы посвящения и обозначения принадлежности к какой-то социальной группе. Все эти человеческие жертвоприношения, людоедство и педофилия отлично цементируют элиту. Сплачивают её. Дисциплинируют. И в случае какого-нибудь социального катаклизма элита — по сути, высшая каста людоедов — всегда будет выступать как единый монолит. Это социология, мой друг, обычная социология, которую преподают в любом, даже самом задрипанном, университете.[14]
Шиноби сидел и молчал, «переваривал» то, что услышал; всё это для него было открытием, которое необходимо было как следует обдумать. А Моргенштерн, к этому времени уже немного «поплывший» от своей забористой трубочки, продолжал, немного посмеиваясь:
— Сначала, это… хе-хе… ну, потребление человечины у нас на бирже было вроде ритуала, а потом, — он машет трубкой, — стало обычной повседневностью. Вы знаете… хе-хе… если из женской голени удалить кости и снять с неё кожу, а потом сварить с хорошим специями, с укропом, вы не отличите человечину от мяса болотной анаконды.
Тут юноша вспомнил, что, кажется, в первый визит к Моргенштерну тот предлагал ему варёную змею. И от этого молодой человек поёжился: хорошо, что отказался, хотя и был голоден. Хорошо, что сэнсеи привили ему осторожность. А Моргенштерн, видя его реакцию, опять смеётся:
— Хе-хе… Да будет вам жеманничать. Возможно, вы уже и пробовали человечка. Где-нибудь в нашем общепите. Не зря же ко мне Максимка Кац приезжает, почитай, каждую ночь.
— Ах вот как? — Свиньин смотрит на собеседника, не отрывая глаз.
— Ну конечно! — и Фриц снова затягивается и выпускает клубы ароматного и дурманящего дымка. — Кацу из туши и нужно-то всего ничего — печень, или глаза, или, к примеру, бедренная кость, а всё остальное куда? Я же не могу сожрать за сутки сорок кило мяса и субпродуктов. Мы их разделываем, расфасовываем и развозим по заведениям общепита. Мы отдаём товар недорого, за ним очередь расписана на неделю вперёд, — и так как Свиньин смотрит на него всё с тем же удивлением, граничащим с ошеломлением, то Фриц Моисеевич и поясняет: — Да там никто не знает, что мы им привозим, мы ведь и фарш делаем, и маринуем его здесь, а человечину после термической обработки вы не отличите от барсуленины, или от мяса игуаны, или от мяса змеи. Так что…
— А Чингачгук… он тоже? Как и вы? — наконец произносит шиноби.
— Максимка? Нет-нет… — Моргенштерн качает головой, — он же убеждённый вегетарианец. Даже мидий не ест. Один раз, в ритуальных целях, конечно, поел немного, но абсолютно без удовольствия. Он ест всякую дрянь: толокно, каштаны, мандарины; ещё и не пьёт при этом, ещё и человек очень набожный, каждый день торчит в своей синагоге, и разговор у него только о делах да о заветах разных, так что мне с ним скучновато… — тут он замолкает, прислушивается. И верно, юноша ещё раньше услышал храп козлолося: кто-то подъезжал к дому.
— А вот и моя любовь пожаловала! — говорит Моргенштерн улыбаясь. — Буду её кормить, поить и использовать по назначению.
«Кормить? Несчастная певица, сама того и не подозревая, к элитам приобщается внезапно, благодаря диете Моргенштерна!».
— Только вот не пойму, — продолжал Фриц, подходя к двери и выглядывая на улицу через смотровое окошко, — где эти идиоты, где бродит сикофант с этим вашим арабом, почему их нет сегодня? Советник, вы не знаете?
— Признаться, нет; доносчик дома был, но где учёный наш — мне это неизвестно, — отвечает Ратибор, подходя к двери и всё ещё находясь под впечатлением от услышанного здесь.
А Моргенштерн тем временем отодвигает засовы и открывает дверь, и в дом входит яркая и рельефная в своём платье в обтяжку певица Розалия:
— О, — восклицает она, — молодой человек, вы здесь?
Она явно была рада его видеть. В ответ на это шиноби ей улыбнулся и поклонился.
А Моргенштерн заметил певице:
— Посланник уже уходит.
— Мне, к сожалению, уже пора, — подтвердил его слова Ратибор.
— Ах, как жаль! — воскликнула она очень искренне. А потом взглянула на хозяина дома без особой симпатии и снова оглядела помещение; и, никого больше не увидав, добавила: — Посланник, а может, вы ещё побудете?
— Ему пора, — весело повторил Моргенштерн и довольно бесцеремонно хлопнул даму по заду. И когда юноша вышел, захлопнул за ним дверь.
Свиньин видел, как в сгущающихся сумерках уезжает по дороге в город коляска… кажется, доктора Левинсона. Начинался дождь, и Свиньин поправил свою сугэгасу. Он взглянул на дверь дома людоеда и вспомнил глаза певицы, когда та провожала его взглядом. Она и вправду не хотела, чтобы он уходил. Но юноша думал, что ничего плохого с нею в доме Моргенштерна не произойдёт:
«Не для еды же привезли ему певицу!».
Так как на следующий день ему была назначена аудиенция на двенадцать часов, он решил, что бегать из поместья в город на завтрак ему не следует. Лучше посидеть дома и подождать назначенного времени, чтобы чего не вышло. И решил Свиньин купить еды сегодня, сейчас же, пока ещё не закрылись лавки. Правда теперь, после неожиданного рассказа своего знакомца, юноша точно не собирался покупать себе что-то мясное. Нет, нет, нет… Только мидии, улитки, осьминоги, хлеб, ну и всякие овощи с фруктами. А когда стемнело, он заскочил на секунду к Сурмию и рассказал ему о завтрашней аудиенции и о том, что