Тимофей Иванович и Иннокентий Прокопьевич, постучавшись, вошли в детскую и поприветствовали кормилицу. Тимофей Иванович отвесил поклон и галантно поклонился, от чего Дуняшка вся зарделась. Митенька же перевёл взгляд на отца и гостя, медленно растянув рот в улыбке.
– Ишь ты, каков Дмитрий Иннокентьевич важный у нас! – Тимофей Иванович подхватил мальчика на руки, затетёшкал с ним.
Тот загулил и Дуняшка поразилась тому, насколько хитёр этот маленький негодник, умеет же притвориться совсем нормальным дитём. От этой мысли снова стадо жутко. Нащекотавшись и натетёшкавшись с малым гость засобирался домой.
– Хороший у тебя малец, коллега. И дом хороший. И жена славная. Всё наладится. Не переживай. Да сам-то пропей тоже чего седативного.
– Благодарствую, Тимофей Иванович, что нашли время для визита, – откланялся доктор и, проводив гостя, вернулся в дом, заперся в своём кабинете и принялся чем-то шуршать, то ли писал, то ли смешивал какие снадобья в склянках. В такие моменты мешать ему было нельзя.
Дуняшка же к вечеру, попросив Аннушку приглядеть за Митенькой, успела сбегать до ближайшей церквушки, что располагалась неподалёку да принести святой воды и свечей-монашенок.
– Погоди же, – шептала она, когда пробегала через тёмный пустой проулок, и только снег скрипел под её валенками в звенящей сумеречной тиши, – Ночью монашенку зажгу, с ладаном ты ко мне не сунешься. Ишь, глядит он своими зенками чёрными.
Она погрозила в пустоту кулачком и добавила:
– И водицей святой покроплю. Только сунься ко мне. Я тебе не котейко бедный!
Отсутствия Дуняшки никто не заметил. Агриппина Лаврентьевна уже спала, а Иннокентий Прокопьевич так и не выходил из своего кабинета. Пелагея Дмитриевна уединилась в своей спаленке с рукоделием, а Аннушка по-прежнему сидела в детской.
– Надо же, он и не плакал вовсе, покуда тебя не было, – сообщила она Дуняшке, и, помявшись, добавила, – Только вот играл как-то дивно. В угол тёмный смотрит и хохочет, ручки тянет. Я даже спужалась малость.
– Ничего-ничего, так бывает, что с дитя взять, – успокоила Дуняшка девицу, – Спасибо тебе, милая, за помощь, ты ступай. Я уж сама теперича. Да не сказывай никому, что я отлучалась. Боюсь, что Агриппина Лаврентьевна осерчает, да и снова расстроится, чего доброго. Незачем её будоражить зазря.
– Ни слова не скажу, – пообещала Аннушка, уходя.
Когда дом погрузился в тишину и стихли скрипы дверей и шорох шагов, Дуняшка зажгла ладанку и поставила её в изголовье колыбели.
– Поглядим теперь, кто кого, – кивнула она Митеньке, что сидел как кукла, и вновь безотрывно смотрел на кормилицу, будто пытался пронзить её острым своим взглядом.
И вновь глаза его сделались чёрными, что смоль. Ни зрачков, ни белышей уж не видать было в них, но лишь бездонно-мрачная тьма плескалась в их глубине. Когда запах ладана заполнил детскую, Митенька вдруг оскалился, ощерился подобно собаке и зашипел на Дуняшку.
– Что, не нравится? – прошипела в ответ она, – То-то же.
Она вытащила зубами пробку из большой бутыли, припрятанной в изголовье, и, набрав в рот, шумно прыснула на колыбель:
– Пф-ф-ф-ф-ф!
Митенька взвыл, как сирена, так, что Дуняшка и сама перепугалась, что сейчас будет. Она кинулась к кровати, на ходу затыкая бутыль и заталкивая её за подзорник, затушила ладанку, замахала пелёнкой, выгоняя дым. А Митенька визжал и выл на все голоса, так, что звенело в ушах.
– Да замолчи ты! – испуганно подскочила к нему Дуняшка, пытаясь закрыть ему рот ладонью, но всё было бесполезно.
Дверь распахнулась и в детскую разъярённой фурией влетела Агриппина и кинулась к колыбели. Дуняшка в страхе вжалась в стену, ожидая оплеухи, но неожиданно Агриппина развернулась к кормилице лицом, не притрагиваясь к сыну, который продолжал голосить и захохотала, запрокинув голову. Дуняшка совсем затряслась, зрелище с Агриппиной было похлеще орущего Митеньки. На лестнице застучали частые шаги. Почти тут же в комнату вбежал доктор.
– Что тут происходит? – он затряс всё хохочущую жену, бросил гневный взгляд на Дуняшку, и подбежал к колыбели. – Иди сюда, милый, – он поднял сына на руки и прижал к груди, баюкая. Тот стал мало-помалу затихать, и вскоре успокоился. Злые бездонные глаза торжествующе уставились из-за спины отца на Дуняшку. – Что ты за тварь? – прошептала она одними губами.
Глава 10
Утро было хмурым. Февральское сизое небо туманным покровом заволокло дом и сад, опрокинув на них серый ватный колпак, отгородив от прочего мира липкой паутинной хмарью. Пелагея Дмитриевна приготовила отвратительную овсяную кашу на завтрак, вкус её был одновременно сладкий и пригорелый, с прогорклым маслом, чай отдавал протухшей тиной. Однако, несмотря на это, всё было съедено. Люди словно не понимали, что едят, как бесчувственные марионетки, механически совершая привычные действия по режиму дня. Никто не проронил ни слова за завтраком. Агриппину Лаврентьевну покормили в её комнате после того, как ночью доктор едва сумел привести супругу в равновесие. Она то принималась неистово хохотать, то исступленно рыдала, заламывая руки, то проклинала неизвестно почему свою бабку, желая ей перевернуться в гробу десять раз, то вновь утверждала, что Митенька умер. После того, как она наконец успокоилась, уже глубокой ночью, Иннокентий Прокопьевич спустился в свой кабинет и достал из шкапчика пузырёк тёмного стекла. Покачав головой, ибо в последнее время он слишком пристрастился к сему снадобью, принимать кое следовало лишь в крайних случаях, дабы не вызвать зависимость, он всё же вновь накапал себе в прозрачную рюмочку десяток капель, выпил, и устало опустился в кресло, уставившись во тьму ночи за окном. Смутные тени заплясали перед глазами. Доктор не различал уже – являются ли они плодом его фантазии, реальностью или же побочным действием лекарства. Он просто смотрел на их неистовый демонический танец, покуда сон не сморил его прямо в кресле. Аннушка нынче убирала дом вяло, оставляя после себя несметённые катышки пыли и сор на полу. Дуняшка хмуро передвигалась от кухни к прачечной, от уборной к детской. Событие нынешней ночи вызвало в её душе множество вопросов, ответов на которые у неё не было.
– Бежать надо отсюда, – думала она, складывая в стопку чистые пелёнки и рубашки, – Хватит с меня. Пущай сами разбираются со своей чертовщиной. Ишь, вода святая его не берёт. Хитёр, что бес. Завопил, будто его режут, чтобы мать на помощь прибежала. Ладно хоть отделалась легко. Иннокентий Прокопьевич только и спросил, отчего ладаном так пахнет, так она, Дуняшка, и ответила, дескать, время тёмное стоит, не грех и освятить дом святым духом, покадить маненько. Ничего ей хозяин не сказал. Только пробурчал, чтобы больше без его ведома не жгла благовоний, а то Митенька плохо среагировал на сие весчество. А вот Агриппину помогли увести под руки прибежавшие на крики Пелагея с Аннушкой. Насилу успокоили. Совсем плохо с ней.
После завтрака Иннокентий Прокопьевич уехал навестить пациентов. Дуняшка же строила планы, размышляя, как ей уволиться с жалованья так, чтобы не остаться в глазах окружающих подлым человеком, бросившим своих кормильцев в самый тяжёлый момент.
– Скажусь, что тётка одинокая в деревне заболела, да и некому её досматривать, а как мол упокоится тётушка, так вернусь к вам, коли нужда во мне ещё будет.
Так и порешила.