— Тут надо подправить. Вал должен ходить плавно, без люфта. Если будет бить, то колёса рванут, как бешеные. Тихон, бери напильник, да не спеши. Шаг за шагом, как по нотам.
Тихон, сухощавый молодой мужчина с цепкими пальцами, молча взял инструмент. Его руки, покрытые шрамами и мозолями, двигались уверенно: сначала грубый срез, потом — тонкая подгонка. Остальные наблюдали, перешёптывались:
— Видали, как Иван Иванович всё вымеряет? Ни одной лишней линии.
— Да уж, не то что прежние мастера — те на глазок да на авось.
Ползунов, услышав эти разговоры, одёргивает молодых мастеров:
— Вы полегче, братцы, раньше и инструмента хорошего не было, вот и работали тем что было. Старых мастеров уважать надо, а ругать да критиковать любой дурак может. Только дурак тем и отличается, что лишь ругает, а сам ничего доброго сделать не может. Мне здесь такие дураки не нужны.
— Так, а разве не на глазок раньше делали? — оправдываясь сказал кто-то из мастеровых.
— На глазок, но зато ведь делали, верно?
— Это да…
— Ну вот то-то, — Иван Иванович опять внимательно посмотрел на чертёж.
В углу цеха гудел горн. Прохор, литейщик, уже ворочал длинными клещами раскалённую чугунную болванку. Лицо его раскраснелось, капли пота стекали по вискам, но он не отвлекался. Рядом лежала форма для отливки, обмазанная глиной и песком. Прохор аккуратно уложил металл, затем прикрыл крышкой и отступил:
— Теперь ждать. Час, не меньше. Чтоб всё равномерно прокалилось, — уверенно проговорил он вслух.
Ползунов подошёл, осмотрел форму и кивнул:
— Хорошо. А пока — займёмся клапанами. Степан, подай мне вон тот бронзовый пруток. Будем вытачивать золотники. Тут точность нужна, как в часах.
Он взял в руки резец, установил заготовку на токарный станок — простой, с ручным приводом — и начал вращать колесо. Металл засвистел, полетели искры. Движения Ползунова были уверенные, расчётливые. Мастеровые смотрели, затаив дыхание: для них это не просто работа — это магия, превращение грубого куска в механизм, который оживёт паром.
Солнце уже начало клониться к закату, бросая длинные тени сквозь зарешёченные окна цеха. Ползунов снял рукавицы, вытер лицо платком и подумал, что пора домой.
Его дом так и был неподалёку, на окраине заводского посёлка. Деревянный, с резными наличниками, с печью, от которой уже тянет теплом. Подходя к дому, Иван Иванович увидел, что на крыльце его встречает Агафья Михайловна. Она стояла стройная, в длинном шерстяном платье тёмно-синего цвета, с кружевным воротничком. На плечах — вязаная шаль, на голове — небольшая шапочка, отороченная мехом.
— Иван Иванович, — улыбнулась она, — а я уж заждалась. Вот, ужин вам приготовила. Щи мясные, да и чай готов, пироги с рыбой.
Они зашли в дом. На столе стоял самовар, чашки и тарелки из толстого фарфора, глубокий поднос с румяными пирогами, накрытый тонким вышитым полотенцем. Агафья налила чай и села напротив, глядя как ест Иван Иванович.
— Как день прошёл? — спросила она тихо.
Ползунов вздохнул, отставил тарелку и провёл рукой по волосам:
— Насыщенный день. Котёл пока не готов, клапаны ещё точить. Но… движется. Шаг за шагом.
Иван Иванович начал рассказывать о деталях, о том, как важно, чтобы каждый шов был идеален, как пар должен толкать поршни, а те — вращать колёса. Агафья слушала внимательно, хотя многое не до конца ей было понятно. Но она видела огонь в его глазах — тот самый, что горит в горнах завода и тот самый, что был для неё самым главным и дорогим.
— Вам надо отдохнуть, — сказала Агафья, когда Ползунов замолчал. — А мне надо уже идти, а то Перкея Федотовна будет беспокоиться. Она в последнее время совсем извелась, всё ждёт, когда же Фёдор Ларионович пришлёт за ней. Но вы же знаете, что дядюшка сказал, пока мы не поженимся, Перкея Федотовна должна здесь со мной находиться.
— Да… — Иван Иванович посмотрел на Агафью, — Я хотел сказать вам, Агафья Михайловна, — он помолчал и вдруг произнёс: — Свадьбу нам придётся перенести. На весну.
Она молчала, лишь слегка сжимала пальцы. Потом подняла глаза:
— Да… Я понимаю.
— Не то чтобы я не хотел… — он запнулся, но потом твёрдо продолжил: — Но этот двигатель — он же первый в России. Если всё получится, это изменит всё: и заводы, и дороги, и жизнь. Я не могу сейчас отвлечься.
Агафья кивнула:
— Вы правы. Это дело важнее нашего личного. Тем более, мы же уже помолвлены, а значит можем и подождать… — Агафья спокойно улыбнулась и с нежностью посмотрела на него.
— Я думал… может, в конце января? — предложил Иван Иванович. — Скромно. Без пышности. Только близкие.
— Хорошо, — согласилась Агафья Михайловна. — Пусть будет так.
Они замолчали, слушая, как тикают часы на стене. За окном растекался холодный октябрьский вечер, а здесь, в тёплом доме были тишина и понимание.
Позже, когда Иван Иванович проводил Агафью Михайловну, он остановился на крыльце своего дома и посмотрел в сторону завода. Вдали, за забором заводской территории, всё ещё светился огонь — кто-то из мастеровых работал. Были слышны стук молота и шипение пара.
Ползунов закутался в накидку, вдохнул свежий воздух. В голове вырисовывались чертежи, расчёты, образы будущего паровоза. Он представлял, как тот тронется с места, как колёса начнут вращаться, как пар поднимет тяжесть металла.
«Ещё немного, — подумал Иван Иванович. — Осталось ещё немного».
Он вернулся в дом и закрыл дверь. В горнице горела лампа, отбрасывая тёплые блики на стены. «Агафья, наверное, уже ложится спать…» — он сел за стол, взял перо и развернул чертёж для завтрашнего дня.
Глава 24
Барнаульский посёлок уже совсем укутывался в серовато-бурые тона осеннего похолодания. Сырой ветер, спустившийся с алтайских предгорий, гнал по улицам клочья пожухлой листвы и вздымал мутные брызги из луж, разросшихся после затяжных дождей. Над заводскими корпусами висел плотный дым — топили углём и дровами без устали, ибо первые заморозки уже давали о себе знать по утрам серебристой изморозью на деревянных ставнях и каменных карнизах.
У старого двухэтажного здания Колывано-Воскресенской горной Канцелярии, построенного ещё пару десятков лет тому назад из красного кирпича и покрытого белой известью, царила необычная для этого часа суета. Чёткие линии портика оттенялись тусклым светом низкого солнца, пробивавшегося сквозь рваные тучи. Двери, обитые железом с чеканными узорами,