— Вот и хорошо, — Иван Иванович пододвинул к себе чертежи. — А теперь уж не обессудьте, но у меня более важные дела.
Выйдя на крыльцо, Анемподист вдохнул сырой осенний воздух. Солнце уже скрылось за тучами и двор Канцелярии погрузился в сумрачную полутень. Он медленно спустился по ступеням, обходя лужи, в которых отражались серые облака.
Мысли Заведенского были противоречивы. С одной стороны — обида: церковь, веками стоявшая опорой государства, теперь отступает перед «светскими затеями». С другой — трезвое понимание, что Ползунов не тот враг, с которым Анемподист сейчас сможет вступать в открытую конфронтацию. И если нельзя добиться своего напрямую, надо искать иные пути.
Он поправил скуфью, подтянул рясу, чтобы не волочилась по грязи, и направился к деревянной соборной церкви. Её купола, покрытые потемневшей от времени дранкой, виднелись вдали, за рядами заводских строений. Ветер трепал его рясу, а в ушах всё ещё звучали слова Ползунова: «Для государства важнее…»
Протопоп ускорил шаг. Ему нужно было подумать. И решить, как действовать дальше, но одно теперь было совершенно понятно — жизнь Барнаульского заводского посёлка изменилась, и изменения эти уже необратимы.
* * *
Иван Иванович вышел из Канцелярии и вдохнул осенний воздух. Ему нравился этот запах прелой листвы и долетающего дыма от заводских труб. Он ещё раз вдохнул и направился к Знаменской церкви при Барнаульском горном заводе. Ветер, пронзительный и неумолимый, трепал полы его длинного кафтана из добротного сукна, подбитого мехом. На голове была тёплая меховая шапка, на ногах — крепкие сапоги, выделанные местными мастерами и подаренные Ползунову на прошлой неделе. В каждом шаге Ивана Ивановича чувствовалась твёрдость человека, уже привыкшего к суровым условиям горного края и ответственности, лежащей на его плечах.
Знаменская церковь стояла на небольшом возвышении недалеко от широкой глади Оби. Её бревенчатые стены, выложенные с тщательной аккуратностью, своей старостью совпадали сейчас с хмурым осенним небом. Купола, покрытые позеленевшей медью, мягко мерцали в тусклом свете дня. Резные наличники на окнах, украшенные растительным орнаментом, говорили о мастерстве местных зодчих. Вход венчала небольшая паперть с коваными перилами, а над дверью — икона Знамения Пресвятой Богородицы, потемневшая от времени, но всё ещё излучающая тихое благоговение.
Ползунов переступил порог церкви, и его окутала плотная тишина, нарушаемая лишь редким шорохом рясы да тихим пением монаха у алтаря. Воздух был насыщен ароматом ладана и воска, а приглушённый свет, пробивавшийся сквозь узкие окна, создавал игру теней на полу и стенах.
У одной из деревянных колонн, погружённый в молитву, стоял старец Пимен. Его длинная ряса из грубого сукна ниспадала до самого пола, а седые волосы, обрамлявшие мудрое лицо, казались серебристыми в полумраке. В руках он сжимал чётки, перебирая их с размеренной неторопливостью. Когда Ползунов вошёл, то Пимен, словно почувствовав его присутствие, повернулся.
— Отец Пимен, — тихо произнёс Ползунов, приближаясь.
Пимен поднял капюшон монашеской накидки и на его лице появилась тёплая улыбка.
— Добро пожаловать, Иван Иванович. Господь да хранит тебя. Чем могу помочь?
Ползунов слегка поклонился и, сделав шаг ближе, заговорил:
— Хотел поговорить с тобой… А ты как, здоров ли?
— Слава Богу, здоров, — ответил Пимен, складывая руки на груди. — Молюсь за всех вас, за труды ваши праведные. Знаешь, Иван Иванович, порой вот думаю, — Пимен подошёл и сел на скамеечку у стены, — то, что ты делаешь, это же не просто работа. Это продолжение великого дела, начатого ещё в древности.
— В древности? — удивился Ползунов и сел рядом.
— Да, — кивнул старец. — В Ветхом завете ведь ещё про водопроводы говорится, о мудрых строителях, что трудились во славу Божию. Ты, Иван Иванович, продолжаешь их дело. Твоё стремление усовершенствовать горное производство — это же не просто забота о прибыли. Это служение людям, это движение вперёд, к лучшему будущему.
Ползунов задумчиво провёл рукой по лбу.
— Да… вот не думал, что мне из Ветхого завета пример будет приводится на мои дела, — он вздохнул и покачал головой.
— А ты не сомневайся, если уж и там примеры есть, так значит давно пора было дело твоё начинать, да всё человека подходящего не оказывалось, — мягко произнёс Пимен. — Но если дело твоё праведно, то Господь даст тебе и людей, и силы… — он помолчал, а потом неожиданно спросил: — Скажи, как обстоят дела с новыми цехами? Монахи мои, что зимой помогали обжигать кирпич, пользу какую принесли тебе?
— Да, — оживился Иван Иванович. — Я уже говорил тебе, что они трудились не покладая рук… А что с ними теперь? Как их судьба?
Пимен улыбнулся.
— Монахи, что помогали тебе, не остановились на достигнутом. Они основали собственное производство кирпича. Теперь у них своя мастерская, где они обучают желающих. А ещё, знаешь ли, построили при монастыре небольшую богадельню. Крестьяне из близлежащих деревень приходят туда за помощью и лечением. Монахи кормят их, лечат, дают кров.
— Вот это дело, это приятно слышать, — тихо улыбнулся Ползунов. — Рад, что их труд принёс плоды. Мы дали им знания по обжигу кирпича и строительству, а они сумели превратить это в благо для людей, такое дорогого стоит.
— И за это тебе спасибо, Иван Иванович, — склонил голову Пимен. — Ты не просто начальник горных производств. Ты человек, который видит дальше своего дела.
Ползунов спокойно поднял руку, останавливая Пимена от такой похвалы и заговорил о другом:
— Отец Пимен, у меня ещё одна новость. В январе планирую свадьбу. С Агафьей Михайловной Шаховской. Думаю, венчаться здесь, в Знаменской церкви.
Пимен внимательно посмотрел на него.
— Хорошее место для такого важного события. Но почему не в главной соборной церкви Барнаульского горного завода? Там просторнее, торжественнее… Да и начальник же ты теперь вроде…
— Хочу, чтобы свадьба была скромная, — просто сказал Иван Иванович. — Без лишних глаз, без пафоса. Только близкие люди, только те, кто действительно необходим.
— Понимаю, — кивнул старец. — Но соборный протопоп Анемподист Заведенский, боюсь, будет недоволен. Он любит пышные торжества, особенно когда дело касается знатных людей.
— Это моё личное дело, — твёрдо сказал Ползунов. — И соборного протопопа оно касаться не должно. Я не желаю превращать свадьбу в показное зрелище.
Пимен положил руку на плечо Ползунова.
— Ты прав, Иван Иванович. Свадьба — это не спектакль для публики. Это союз двух сердец, благословенный