Кивок был ответом. И тотчас лиловый плотный купол заслонил от нас Шувалова. А потом и стена появилась, пусть и прозрачная, но всё равно мешающая.
Стоять было… ну не особо интересно, скажем так. Уж не знаю, случайно оно вышло или же Карп Евстратович специально постарался, но купол вышел плотным, непрозрачным. И понять, чего же там за ним происходит, не получалось при всём желании.
Правда в какой-то момент я уловил движение силы. И тени внутри заворочались. Возмущённо застрекотала Птаха, выбравшись сестрице на плечо. Но тут же успокоилась. А спустя мгновенье и Шувалов появился у границы щита, рукой махнул, мол, можно снимать.
Карп Евстратович и снял.
И разом в нос ударил такой вот ядрёный запах лилий. Он был густым, плотным, обволакивающим. От него засвербело в носу, и глаза заслезились. И я, чихнув, отступил, прикрывая лицо рукой.
— Савелий?
— Лилиями воняет… — просипел я, пытаясь продышаться. — Извините.
— Лилиями? — Татьяна принюхалась. — Скорее уж церковным ладаном…
— Это всегда индивидуально, — Шувалов остановился на границе, по которой пролегал купол. И даже отступил на шаг. — Наша сила часто ассоциируется у других со смертью. А та в свою очередь часто связана с некими сугубо личными воспоминаниями и элементами из них.
— Дым, — произнёс Метелька. — Печка тогда дымила, я топить пытался, а она… и холодно очень. И ещё тулуп, овчинный, укрыть пытался, а он сырой, мокрый и вонял…
Он обнял себя.
Выдохнул.
И сказал:
— Тяжко, если так-то, некромантом быть. Кто ж захочет о смерти вспоминать?
— Ваша правда, молодой человек, — Шувалов сказал это совершенно серьёзно. — И потому я предпочитаю работать вдали от прочих, да и потом… но мне показалось, что вы хотели бы узнать результаты. А потому отнесётесь с пониманием к некоторым моим особенностям.
Я теперь и видел эту вот силу. Чёрная? Нет, напротив, скорее уж цвета старого снега, собравшего на корке своей и пыль, и грязь, и копоть. Она была неоднородна и в то же время густа. Сила стекалась к Шувалову, но медленно, нехотя, освобождая пространство комнаты. И треклятый запах лилий то почти исчезал, то снова прорывался, тянулся ко мне.
— Во-первых, с высокой долей вероятности могу сказать, что ритуал получится. Душа не только не ушла. Душа желает говорить и… скажем так, её желание столь отчётливо, что у меня получилось поделиться с нею силой. Всё-таки в подобных случаях тела не рекомендуется перемещать.
Он выдохнул и втянул в себя ручейки силы.
Закрыл глаза.
А ведь сегодняшнее представление далось Шувалову нелегко. Вон, пот блестит на висках. И сосуды вздулись. И пальцы чуть подрагивают, едва заметно, но всё же.
Значит, правильно, что его позвали. Димка не справился бы. Скорее всего.
— Но теперь душа знает, что её выслушают. И задержится.
— Как надолго?
— За месяц точно ручаюсь. Дальше… она умерла не просто в другом месте, но в другом мире. Это… как понимаю, наложило свой отпечаток. Однако она не утратила и связи с тем местом. И с другими душами.
— То есть…
— Возможно, тела и не понадобятся, — Шувалов вытащил из кармана платок. — Вернее их можно попытаться заменить, используя барышню и… и вам нужно отыскать личные вещи. Не просто личные, но значимые для тех, кого вы хотите дозваться. Нижнее бельё или старые туфли не подойдут, а вот любимая книга или, скажем, медальон, даже нательный крестик… что-то, к чему погибший был привязан при жизни.
Карп Евстратович задумался.
— Ещё, как вариант, можно использовать то, что когда-то являлось частью тела.
— Это как? — уточнил жандарм.
— Прядь волос, даже детская. Родители часто срезают и хранят. Или молочные зубы. Даже обрезанные ногти. По сути это ведь тоже тело. Платок с остатками крови, если вот был разбит нос и его этим платком утирали. Но не пропотевшая рубашка. Пот — это немного иное.
— И тогда…
— Полной гарантии я дать не могу, но… во-первых, они действительно умирали долго. И место пропиталось их болью, обидой и отчаянием. А они в свою очередь подобны цепям, которые держат души на месте. Так что эта встреча будет очень тяжёлой для вас. Если вы ещё не передумали становиться якорем.
— Нет, — сухо ответил Карп Евтратович.
— И здоровья она у вас отнимет изрядно.
— Я понимаю.
— Не понимаете, — Шувалов сделал глубокий вдох. — Это не объяснить словами… вы когда-нибудь болели? Тяжко, так, чтобы на самой грани? Чтобы ощущать, как из вас вытекает жизнь? И не имея ни малейшей возможности остановить этот поток?
— Я… — жандарм набычился. — Как-нибудь.
— Вы готовы рискнуть, — Шувалов глядел без снисходительности. — И решимость ваша мне понятна. Однако я потребую, чтобы Николай Степанович осмотрел вас. Их будет трое, Карп Евстратович. Три мертвеца на одного живого. И тут даже я не могу обещать, что они отнесутся к вам бережно. Для них ваша сила — это возможность вновь прикоснуться к жизни. И поверьте, искушение у них будет огромным. Синод не даром запрещает подобные обряды. Так что… вы рискуете стать четвёртым.
Карп Евстратович ничего не ответил, но я понял: не отступится.
Не передумает.
И Шувалов тоже это понял.
— Хорошо… возможно, на той стороне всё пройдёт легче. Там их место, и там у меня куда больше сил, как и возможностей. Я постараюсь вас уберечь, но…
— Вам расписку написать, что я в здравом уме и понимаю, что делаю?
— И кому мне её потом показывать? — Шувалов вернулся к столу. — Вашим родным? Или Синодскому трибуналу?
Сказано было с ехидством.
— Так вы будете проводить ритуал или нет⁈ — рявкнул Карп Евстратович.
— Буду, — Шувалов бережно завернул тело. — Буду… некроманты, чтоб вы знали,