Он подошёл ближе, и от него исходила не просто физическая мощь, а давление дикой, неукрощённой воли.
— Я не мальчик, которого нужно вернуть в стойло. Я не пёс, который будет вилять хвостом за похвалу. Если мой отец или Олег думают, что могут мной управлять, пусть попробуют. Они получат не покорного сына или зятя. Они получат врага, который знает все их тропы и все их слабости. И который не побоится ими воспользоваться.
Он говорил без пафоса. С холодной, железной убеждённостью. Это было его кредо. Его религия. И я понимала, что именно эта неуправляемость, это абсолютное отрицание системы в будущем превратится в ту самую ледяную, замкнутую тиранию. Он не сломался. Он отошёл в сторону и построил свою крепость из молчания и власти, потому что так понял свою силу.
Но здесь, сейчас, он был другим. Его сила была не замороженной, а кипящей. Он не отгораживался от мира — он бросал ему вызов на его же территории.
— И что я в этой твоей войне? — прошептала я. — Трофей? Заложница? Или просто очередное препятствие?
Он прищурился, его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах — на секунду дольше, чем нужно.
— Ты — переменная, которую я ещё не просчитал, — отрезал он. — Пока что — фактор риска. Очень высокого риска. Но… — он сделал паузу, и в его тоне появилось что-то, почти похожее на азарт, — но самые рискованные игры приносят самый большой выигрыш. Или самое сокрушительное поражение. Посмотрим, к чему приведёт твоё появление в моей норе, оракул. Может, ты предскажешь и свой собственный конец.
Он развернулся и снова погрузился в проверку своего арсенала, оставив меня одну посреди этой бревенчатой клетки, набитой смертоносным железом и его непокорной, звериной волей.
И я понимала, что сбежать отсюда будет в тысячи раз сложнее, чем из особняка Волков. Потому что там меня стерегли люди по приказу. А здесь меня сторожил он. Волк, который не подчинялся ничьим приказам, кроме голоса своей собственной, дикой свободы. И я была теперь частью его территории. Предметом, который он забрал в свою нору. И выпустит он меня только по своему желанию. Или не выпустит никогда.
Глава 19. Срыв
Неделя в лесной норе растянулась в бесконечную череду дней, наполненных молчанием, тяжёлыми взглядами и невысказанным напряжением, которое висело в воздухе гуще запаха хвои и пороха.
Виктор почти не разговаривал. Он действовал. Добывал еду, проверял периметр, чистил оружие. Его движения были резкими, отточенными, но в них появилась какая-то новая, лихорадочная энергия. Он не мог усидеть на месте. И его взгляд… его взгляд теперь задерживался на мне не как на враге или загадке. Он скользил по контурам моего тела под грубой одеждой, когда я поворачивалась спиной. Он пристально смотрел на мои губы, когда я пыталась есть тусклую тушёнку. Он ловил мой взгляд и не отводил его, пока я сама не краснела и не опускала глаза.
Это было влечение. Грубое, животное, не признающее никаких условностей. Он не делал комплиментов. Не пытался прикоснуться. Он просто… поглощал меня взглядом. И каждый такой взгляд был как прикосновение раскалённого железа. В хижине было холодно, но от его внимания мне становилось душно.
Я чувствовала это на себе — как натянутую струну, готовую лопнуть. И сама боялась этого. Потому что отвечала ему. Потому что в его молчаливой, хищной жажде было что-то, от чего таял лёд внутри и просыпалось то самое, запретное, что я всю жизнь хоронила.
Он испытывал меня. И себя. Бросая вызов собственному контролю.
И в одну из ночей, когда ветер выл в трубе печки, а тени от единственной керосиновой лампы плясали на стенах, как демоны, его контроль дал трещину.
Я сидела на краю койки, пыталась распутать спутанные волосы старой расчёской, которую нашла в ящике. Он стоял у стола, спиной ко мне, и что-то яростно чистил ножом — не оружие, а просто кусок дерева, сдирая с него кору длинными, агрессивными движениями.
Тишина была оглушительной. И вдруг он бросил нож на стол с таким звоном, что я вздрогнула.
— Хватит, — прозвучало в тишине. Голос был низким, хриплым, будто с трудом вырвался наружу.
Я замерла, не понимая. «Хватит» что?
Он медленно повернулся. Его лицо в полутьме было искажено внутренней борьбой. В глазах бушевала буря — ярость, желание, раздражение, всё в одном котле.
— Хватит этого… — он махнул рукой в пространство между нами, — этого сидения! Этого молчания! Этого… взгляда!
Он сделал шаг ко мне. Потом ещё один. Не как охотник. Как человек, которого что-то ломает изнутри.
— Ты смотришь на меня, и я знаю, что ты всё видишь. Видишь, что я… — он запнулся, сжимая кулаки. — Ты сидишь тут, в моей норе, не пахнешь ничем, говоришь загадками, и я не знаю, кто ты! Но я знаю, что хочу…
Он не договорил. Вместо слов он закрыл оставшееся расстояние одним рывком. Его руки впились в мои плечи, подняли меня с койки и прижали к бревенчатой стене. Удар о дерево выбил воздух из лёгких. Я вскрикнула от неожиданности, но крик замер в горле.
Его тело прижалось ко мне во всю длину, жёсткое, горячее, напряжённое. Он не целовал меня. Он смотрел в глаза с таким безумием, будто хотел вырвать оттуда ответ силой.
— Что ты со мной делаешь? — прошипел он, и его дыхание обжигало губы. — Кто ты, чёрт возьми? Почему я не могу выкинуть тебя из головы? Почему я чувствую тебя даже когда тебя нет в комнате? Эта… эта тишина вокруг тебя — она сводит с ума!
Он тряхнул меня, не сильно, но достаточно, чтобы голова откинулась назад.
— Говори! Скажи, что ты ведьма! Скажи, что ты их прислала, чтобы свести меня с ума! Скажи что угодно, но дай понять!
В его голосе была агония. Агония сильного зверя, который наткнулся на невидимую преграду, которую не может ни сломать, ни обойти. Он привык всё решать силой — боем, угрозами, действием. А тут была я. Беззащитная, но неуловимая. Без запаха, но заполняющая собой всё пространство.
Я смотрела на него, на его перекошенное от внутренней бури лицо, и вдруг поняла. Его «срыв» — это не нападение. Это капитуляция. Капитуляция перед тем влечением и той загадкой, которые я представляла. Он не знал, что с этим делать. И это выводило его из себя больше