Он был прав с его точки зрения. Всё выглядело как идеальная, хитроумная операция.
— Ты думаешь, я хочу тебе навредить? — спросила я, глядя ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Если бы я хотела, разве я стала бы спасать тебя тогда? Разве я стала бы… целовать тебя в гараже?
При этих словах его лицо дрогнуло. На долю секунды в его глазах промелькнуло нечто, кроме ярости — замешательство, вспышка памяти. Но оно тут же погасло, задавленное новым приступом гнева.
— Это тоже часть игры! Чтобы я тебе доверял! Чтобы я расслабился! Скажи мне прямо — ты работаешь на моего отца? Он тебя подослал, чтобы вернуть меня в стойло? Или на Олега? Чтобы тот, наконец, получил рычаг давления?
Он был в петле паранойи. И чем больше я отрицала, тем сильнее он в неё погружался.
Я устало вздохнула, опустилась на пыльный ящик.
— Я не работаю ни на кого, Виктор. Я сама по себе. Я попала в переулок, потому что от кого-то бежала. От человека, который хотел меня убить. Так же, как сейчас хотели убить тебя. У нас один враг. И ты, своими действиями, сейчас играешь прямо ему на руку. Олег только и ждал, чтобы ты меня похитил. Теперь у него есть железный повод объявить тебя похитителем и нарушителем договора. Ты сам себя загнал в угол.
Он замер, переваривая мои слова. Его взгляд стал пристальным, анализирующим.
— А тебе-то что? — спросил он с подозрением. — Почему тебе важно, что он обо мне подумает?
Потому что я знаю, во что это выльется. Потому что я уже видела, каким ты становишься под гнётом этих обвинений и долга. Потому что я не хочу, чтобы ты снова стал таким.
Но этого я сказать не могла.
— Потому что ты — единственный, кто не смотрит на меня как на пустое место, — сказала я вместо этого, и это тоже была правда. — Да, сейчас ты смотришь как на врага. Но хотя бы видишь. В особняке меня не видят вовсе. Я предпочитаю твою ненависть их равнодушию.
Это признание, такое странное и честное, озадачило его. Он отступил на шаг, его плечи всё ещё были напряжены, но огонь в глазах чуть угас, сменившись той самой пристальной, изучающей сосредоточенностью, которую я так хорошо запомнила.
— Ты самая странная и самая опасная штука, которая случалась со мной, — наконец произнёс он хрипло. — Ладно. Допустим, я тебе поверю. На время. Но ты отсюда никуда не денешься. Пока я не разберусь, кто за всем этим стоит, ты будешь здесь. Как улика. Как заложница. Как… что угодно. Поняла?
Я кивнула, глядя на него. На его сломанные кандалы подозрений, на этот домик-тюрьму посреди леса.
Он снова сделал меня пленницей. Но на этот раз пленницей в его личной войне. И в этой войне, как ни парадоксально, я чувствовала себя в большей безопасности, чем в золотой клетке у Волков. Потому что здесь, по крайней мере, был он. Живой, яростный, несовершенный. И наш разговор только начинался.
* * *
Лесной домик не был жильём. Это был опорный пункт. Как я поняла, таких у него было несколько. Места, где можно переждать, перегруппироваться, спрятать то, что нельзя носить с собой. Здесь не было намёка на комфорт или постоянство. Был только прагматизм, доведённый до аскетизма.
Виктор не сидел на месте. Он метался по ограниченному пространству избушки, как пантера в клетке, но каждое его движение было точным и осмысленным. Он проверял припасы в ящиках — консервы, патроны, свёртки с деньгами, чистые документы на разные имена. Он осматривал оружие — не показное, а утилитарное, потёртое, но смертельно опасное. Он слушвал лес, его уши, казалось, улавливали каждый шорох за сотню метров.
В нём не было ни капли той изнеженной наследственности, которую я знала. Он был сильным не потому, что ему дали эту силу по праву рождения, а потому что он отточил её, как клинок, о камень невзгод. Его мышцы играли под футболкой не для красоты — они были инструментом выживания. Его взгляд, постоянно сканирующий пространство, был взглядом не хозяина, а обитателя пограничья, того, кто знает, что безопасность — иллюзия, а расслабленность ведёт к смерти.
— Не смотри на меня так, — бросил он, не оборачиваясь, чистя ствол пистолета. — Как на экспонат в зоопарке. Ты в моей норе. Здесь правила диктует лес. И я.
Голос его был низким, без эмоций. В нём не было ни вызова, ни бахвальства. Была констатация факта. Он был альфой, но не той, что командует стаей. Он был альфой-одиночкой. Той породы, что не воет на луну в кругу сородичей, а молча отслеживает добычу в полном одиночестве.
— Твои правила свелись к тому, чтобы засунуть меня в дыру посреди леса, — парировала я, не отводя глаз. — Очень стратегически. Особенно учитывая, что теперь Олег будет искать меня с удвоенной яростью.
— Пусть ищет, — он щёлкнул затвором, и звук был резким, окончательным. — Он думает по-стайному. Рассылает гонцов, перекрывает дороги, слушает доносы. Лес его не примет. Он тут чужой. А я — нет.
В его словах была та самая независимость, о которой я догадывалась. Он не просто избегал отца. Он создал себе параллельную вселенную, со своими законами, где сила Сокола измерялась не титулами в совете старейшин, а умением остаться невидимым и нанести удар, когда этого не ждут. Он не подчинялся приказам, потому что не признавал авторитета тех, кто их отдавал. Он был волком, а не собакой. Собаку приручают, кормят с руки, она служит. Волк заключает временные союзы, но его верность — только себе, своей свободе и своему выживанию.
— А что ты получишь от всего этого? — спросила я. — Жить в норах, скрываться? Ты же наследник. Тебе положено больше.
Он наконец повернулся ко мне, и в его глазах вспыхнуло то самое опасное, дикое презрение.
— Наследник? — он произнёс слово так, будто это было ругательство. — Наследник загнивающего трона, на котором сидит мой отец. Наследник договоров, которые пишутся кровью чужих жизней. Наследник «пророчества», — он бросил взгляд на меня, полный горькой иронии, — которое свело меня с тобой, шантажисткой-загадкой. Ты думаешь, я хочу этого «больше»? Я хочу свое. Не то, что мне дали.