Анна. Её имя повисло в воздухе между нами, неозвученное, но ядовитое.
Внезапно свет в бункере погас, оставив нас в темноте, нарушаемой только алым свечением экранов. Завыли резервные генераторы где-то глубоко под нами. На главном экране одна за другой гаснули камеры. Кто-то методично вырезал глаза поместья.
Виктор выругался, коротко и сокрушительно. Его пальцы сжали мою руку.
— Они идут сюда. К дому, — сказал он, и в его голосе не было страха. Была ярость. Холодная, убийственная ярость, направленная на тех, кто посмел посягнуть на его территорию. На нас. — План меняется. Мы не можем оставаться здесь. Это ловушка.
Он потянул меня за собой к другой, почти невидимой двери в стене.
— Куда? — выдохнула я, едва поспевая за его длинными шагами.
— Наверх. Через старые служебные ходы. Есть выход в парке. Машина ждет в условленном месте.
— Но там же они!
— Там — я, — отрезал он. И в его тоне была такая непоколебимая уверенность, что мне на мгновение стало спокойно. Потом страх вернулся, но смешанный с диким, первобытным доверием к этому хищнику, который сейчас был моим единственным щитом.
Мы бежали по узким, темным коридорам, пахнущим сыростью и сталью. Он вел меня, его рука никогда не отпускала мою. Он знал каждый поворот, каждую защелку. Он был в своей стихии — в темноте, под давлением, в центре бури. И я, с бешено колотящимся сердцем и животом, отзывающимся на каждый выброс адреналина болезненными толчками, была частью этой стихии. Его частью.
Вдруг он резко прижал меня к стене, заслонив своим телом. Впереди, в конце коридора, мелькнула тень. Чужой. Виктор двинулся с такой скоростью, что я едва успела моргнуть. Тихий хрип, звук падающего тела, и он уже вернулся, на его костяшках была темная влага.
— Никого не отпустила живым, — пробормотал он, больше себе, чем мне, вытирая руку. — Значит, ставка — всё.
Мы вырвались наружу в глухой части парка. Холодный ночной воздух обжег легкие. Где-то рядом рванула граната, осветив на секунду стволы деревьев и его лицо — грязное, решительное, прекрасное в своей смертоносной ярости.
Он толкнул меня за груду валунов.
— Жди. Не двигайся. Что бы ни услышала.
И он исчез в темноте.
Я прижалась спиной к холодному камню, сжимая живот, пытаясь успокоить бьющегося там малыша. Я слышала звуки ночи, ставшей полем боя: приглушенные выстрелы, хруст веток, короткие, сдавленные крики. И над всем этим — его молчание. Страшнее любых звуков. Потому что я знала — за этим молчанием шла охота. И он был охотником.
Вдруг совсем рядом, с другой стороны валунов, раздались шаги. Тяжелые, неосторожные. И голос чужака:
— Ищите! Он не мог далеко уйти с ней!
Я замерла, превратившись в слух. Шаги приближались. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно за версту. Я закрыла глаза, готовясь к худшему.
И тут раздался звук. Не выстрела. Звук ломающейся кости. Хруст, от которого сведет скулы. Потом глухой удар, и чье-то тело тяжело рухнуло на листву.
Тишина.
Потом его голос, тихий и спокойный, прозвучал прямо над моим ухом, откуда я его не ждала:
— Всё. Можно выходить.
Я открыла глаза. Он стоял надо мной, его одежда была в темных пятнах, дыхание чуть сбито. Но в его руке, сжимавшей пистолет, не было ни дрожи. Он протянул мне другую руку.
— Всё кончено. На сегодня.
Я взяла его руку. Она была липкой. Но это не имело значения. Он поднял меня, и мы пошли к черному, невзрачному внедорожнику, притаившемуся в кустах. Он усадил меня на пассажирское сиденье, обхватил мое лицо руками, заглянул в глаза.
— С тобой всё в порядке? С ним? — его голос снова стал хриплым, но теперь от напряжения.
— Да, — прошептала я. — С нами всё в порядке.
Он кивнул, резко, и сел за руль. Машина рванула с места, увозя нас прочь от дыма, крови и криков. Я смотрела на его профиль, освещенный приборной панелью. Он был тем же. И другим. Он был не просто моим тюремщиком. Он был моей крепостью. Моей бурей. Моим защитником. И в эту ночь, в страхе и ярости, эти понятия перестали быть взаимоисключающими. Они сплелись в одно целое. В него. В Виктора. И я поняла, что отныне мой мир будет делиться только на две части: там, где есть он. И пустота.
Глава 60. Дом, старушки и Виктор
Дом встретил меня тишиной и светом. Не холодной, стерильной тишиной особняка, а той особенной, уютной тишиной, в которой слышно, как тикают часы и скрипит половица под ногами. Я не была здесь давно. С того самого дня, как ушла от него, забрав только чемодан и чувство полного поражения.
Виктор вошел следом, неся мой чемодан и сумку с вещами, которые Ирина собрала наспех. Он огляделся с выражением, которое я не могла прочитать — слишком много всего смешалось в этом взгляде.
— Здесь нам никто не помешает, — сказал он, ставя чемодан у входа. — Это единственное место, которое я никогда не использовал для встреч и переговоров. Никто из моего мира сюда не сунется.
Я медленно прошла в гостиную, положив ладонь на живот. Последние часы давали о себе знать странной, тянущей болью внизу. Не схватки. Пока нет. Но предвестники. Организм готовился.
А здесь, в этом доме, воспоминания нахлынули с такой силой, что перехватило дыхание.
Вот этот подоконник. Я сидела здесь в первое утро после свадьбы, смотрела, как он уезжает на работу. Даже не поцеловал на прощание. Просто кивнул и вышел. А я осталась. С огромным букетом цветов, которые уже начали вянуть, и с таким же огромным, вянущим чувством внутри.
Вот тот угол. Там стоял его рабочий стол, когда он еще работал из дома. Я приносила ему чай, надеясь на минуту внимания. Он брал чашку, не глядя на меня, и продолжал стучать по клавишам. Я уходила. В спальню. К телевизору. В никуда.
А вот здесь, на этом диване, я плакала впервые. Месяц после свадьбы. Он уехал в командировку на две недели и ни разу не позвонил. Когда вернулся, спросил только: «Еда в холодильнике была?» Я кивнула. Он удовлетворенно кивнул в ответ и ушел в душ.
Пять лет. Пять лет этой ледяной пустыни. Я думала, что забыла. Но стены помнили всё.
Новая, более острая боль внизу живота заставила меня охнуть и схватиться за спинку дивана.
Виктор обернулся мгновенно. Его глаза, еще секунду назад изучавшие обстановку, теперь были прикованы ко мне с той