Считавшиеся веками неприступными стены цитадели мгновенно исчезли в облаках пыли и кирпичного крошева. Боеголовки перемалывали фортификацию в щебень, а взрывы сливались в непрерывный, давящий на диафрагму гул, от которого дрожала земля.
Следом начался настоящий ад.
Разверзлись люки дирижаблей, высыпая «Дыхание». На территории арсенала и казарм расцвели букеты нестерпимо яркого белого пламени. Крыши вспыхивали, как бумажные, а огонь ревел, пожирая все на своем пути.
В бинокль было отчетливо видно, как падает кровля главного цейхгауза и взлетает на воздух пороховой погреб, выбрасывая столб пламени высотой с колокольню Святого Стефана. Вот такая демонстрация грубой, индустриальной силы.
— Mein Gott… — прохрипел Штаремберг.
Пальцы старого графа вцепились в эфес шпаги. Не отрывая взгляда от города, он видел, как в пепел обращается его мир, где крепости брали измором, а рыцари соблюдали кодекс чести.
Здесь правил не существовало. Бал правила математика уничтожения.
Город охватило сумасшествие. Мечущиеся фигурки на стенах, брошенные посты, хаос — оптика позволяла рассмотреть детали трагедии. Огненный фронт, подгоняемый ветром, полз к жилым кварталам.
— Хватит! — Штаремберг резко развернулся к Наместнику, срываясь на крик. — Остановите это безумие! Вы сожжете…
— Я предлагал вам выход, граф, — Алексей наблюдал за разрастающимся пожаром с мрачным спокойствием, которое нарушала пульсирующая жилка на виске. Ему тоже было не по себе, но маска железного полководца приросла намертво. — Вы предпочли гордость.
— Мы сдаемся! — взвыл австриец, перекрывая грохот канонады. — Слышите? Вена сдается! Прекратите огонь!
Медленно, словно нехотя, Алексей перевел на него тяжелый взгляд:
— Я не вижу белого флага. Зато отлично слышу свои пушки.
Жестоко. Цинично. Слова в политике ничего не стоят — требовался символ. Знак полной, безоговорочной капитуляции.
Граф трясущимися руками схватил шейный платок и поднял над головой.
Эдакое знамя капитуляции старой Европы.
— Прекратить огонь! — раздался голос Алексея.
Над лагерем пронесся резкий сигнал трубы.
Грохот ушел, слышались едва различимые крики. Дым медленно рассеивался, открывая вид на израненную, дымящуюся Вену. Мы сломали её щит и переломили хребет её воле.
Опустив голову, Штаремберг замер изваянием скорби.
Выдохнув, Алексей опустил плечи. Торжества в его позе не наблюдалось. Наши взгляды встретились. Едва заметная усмешка с моей стороны, пожатие плечами — с его.
Безмолвный диалог:
«Стоило оно того? Ломать комедию, жечь, угрожать?»
«Вежливость города берет, а невежливость рушит стены».
«Прагматизм. Двадцать минут страха сэкономили месяцы осады и тысячи жизней».
Вопрос решился блицкригом. Жестоко? Возможно. Но гуманизм — понятие из другого века, а у нас здесь война.
Подойдя к австрийцу, Алексей тихо произнес:
— Ваша шпага, граф.
Медленно отстегнув перевязь, Штаремберг протянул оружие эфесом вперед. Его руки уже не дрожали.
— Вы победили, — голос старика. — Но Бог вам судья.
— Бог судит на небесах, — ответил Алексей, принимая сталь. — А здесь сужу я.
Передав шпагу адъютанту, он отдал распоряжения:
— Готовьте город к входу войск. Никакого мародерства. Жесткий порядок и комендантский час.
Штаремберг побрел прочь, ссутулившись и постарев за эти полчаса на десяток лет.
Вена пала.
Столица Габсбургов лежала у ног русского царевича, путь на Запад был закрыт, а европейская кампания де-факто завершена.
Заходящее солнце, пробиваясь сквозь дымное марево, окрашивало горизонт в цвет свернувшейся крови.
— Ну что, Петр Алексеевич, — Алексей повернулся ко мне. — Дело сделано.
— Сделано, — согласился я. — Чисто.
Достав флягу, я сделал глоток теплого коньяка, смывая привкус гари во рту.
— Пойдемте в шатер, Ваше Высочество. Нам еще условия капитуляции прописывать. Бумажная работа, скука смертная.
Сегодня мир вновь изменился.
Глава 25
Крымский июнь плавил нервы. Душное марево накрыло ставку под Перекопом, и даже поднятые пологи шатров вкупе с мокрыми простынями не давали прохлады. Однако внутри царского шатра температура и вовсе зашкаливала, стремясь к показателям мартеновской печи.
Запах степной полыни здесь умирал на пороге.
Замерев у входа, я старался не отсвечивать. Рядом стоял Алексей. Мы только что сошли с борта «Катрины» прямиком из-под покоренной Вены, чтобы швырнуть к сапогам Петра ключи от Европы. Вместо триумфальной арки нас ждал расстрельный полигон.
Огромный страшный Петр мерил шатер шагами, словно медведь клетку. Полы распахнутого кафтана сшибали стулья, каждый шаг отдавался ударом в утоптанный пол.
— Победа⁈ — от царского рева караульные снаружи наверняка поседели. — Ты называешь это победой⁈
В его руке хрустел смятый лист бумаги — рапорт, отправленный Алексеем после Смоленска. «Враг бежит. Иду на Вену». Петр тряс им перед лицом сына, словно прокурор уликой.
— Хоть понимаешь, что ты натворил⁈ Оголил рубеж! Страна осталась открытой, словно девка на сеновале! Ты ушел за полторы тысячи верст, в чужую землю, без обозов, без тыла!
Подлетев к Алексею, царь вцепился в лацканы запыленного мундира.
— Допустим, австрияк оказался хитрее? Представь у Савойского резерв в лесу! Удар в бок, отсечение от границы — и от твоей хваленой армии осталось бы только воронье пиршество! И Москва… Москва стояла бы голой!
Сын буравил взглядом пол. Раскаяния в его позе не наблюдалось. Там читалось упрямство.
— Ты рискнул всем! — бушевал Петр. — Судьбой династии! Моей жизнью! Жизнью Империи! Ради чего? Своей гордыни? Желания утереть нос мне?
Воздух со свистом вырывался из его легких. Лицо побагровело, жилка на виске пульсировала в аварийном ритме.
— Я здесь, в степи, места себе не находил! Ждал вестей. Мысленно уже хоронил тебя в польских болотах. И пока я седел, ты… ты геройствуешь!
Разворот корпуса — и прицел сместился на меня. Я внутренне подобрался. Мой выход.
— А ты⁈ — указательный палец уперся мне в грудь подобно дулу мушкета. — Инженер! Стратег!
Нависая надо мной, он метал молнии.
— Я тебе сына доверил! Надеялся получить наставника, человека, способного вбить в голову наследника разум! И что получил взамен? Ты воспитал авантюриста! Бешеного пса под стать себе!
— Государь… — попытка вклиниться в поток обвинений провалилась.
— Молчать! — рыкнул он. — Ты был в курсе плана? Знал, что он такое учудит?
— Нет, Государь. Я находился в небе над Англией. Выполнял твой приказ.
— Оправдания… — Петр фыркнул. — Место твое не имеет значения. Важно, что ты сейчас стоишь здесь и молчишь! Где покаяние? Почему ты не говоришь ему: «Дурак ты, Алешка, чуть нас всех не погубил»? Ты стоишь и лыбишься! Тебе это нравится!
Каяться я не собирался.