Анна поднялась, пряча дрожащие руки в складках платья. Одиночество сейчас было необходимее воздуха.
— Ступайте, милорды. Делайте что должно: укрепляйте берега, собирайте ополчение. И молитесь за Джона Черчилля. Кроме него, надеяться нам не на кого.
Советники, отвесив поклоны, удалились.
Оставшись одна, королева приблизилась к окну, выходящему на юг. Туда, где за пеленой дождя и тумана лежало море, переставшее быть английским.
Где-то там, в серой мгле, бродил призрак французского флота. И тень русских крыльев.
Анна прижала руку к груди, пытаясь унять бешеное сердцебиение.
Мир рушился, и королева была бессильна остановить этот распад. Оставалось лишь ждать вестей с Востока — вестей, несущих спасение.
Анна уставилась на свои руки. Перчатки скрывали кожу, однако унять мелкую, омерзительную вибрацию пальцев, выбивающих дробь по полированному дереву, были не в силах.
Попытка налить воды обернулась катастрофой. Серебро звякнуло о хрусталь, бокал, выскользнув из сведенной судорогой кисти, ударился о край столешницы и разлетелся сверкающими брызгами. Вода темным пятном поползла по бумагам, топя чернильные строки отчетов.
Звон стекла прозвучал в пустой комнате подобно пистолетному выстрелу.
Анна замерла. В одном из осколков отразился ее глаз — старый, влажный, полный ужаса.
— Все кончено, — шепот ушел в пустоту.
Она, королева, собственноручно привела страну на эшафот.
Победа Джона Черчилля в Польше отсрочит неизбежное. Русские вернутся. Смирнов, спаливший Тауэр ради демонстрации силы, не остановится. В следующий раз в пепел обратятся Виндзор, Уайтхолл, она сама. Он превратит остров в кладбище, просто чтобы доказать свою правоту.
Поражение же Мальборо откроет ворота французам. И это станет не просто разгромом — рабством. Паписты в Лондоне, месса в соборе Святого Павла, конец всего, чем жила Британия последние два века.
Выбор стоял между позором и гибелью.
С трудом поднявшись и опираясь на трость, Анна доковыляла до камина и дернула шнур звонка.
— Верните лорда Харли.
Граф Оксфорд возник на пороге спустя минуту. Бледность лица и сжатые губы выдавали понимание: разговор далек от завершения.
— Ваше Величество? — Быстрый взгляд на лужу и осколки.
— Садитесь, Роберт. — Жест в сторону стула. — Слушайте внимательно.
Руки сплелись в замок, гася дрожь.
— Ждать вестей с континента — слишком долго и опасно. Каждый день промедления подгоняет французский флот к Дувру.
— Что вы задумали, Государыня?
— Необходимо действовать на опережение. Мы будем договариваться.
Харли застыл, словно перед ним разверзлась бездна.
— Договариваться? С кем?
Тяжелый взгляд королевы пригвоздил министра к стулу.
— С Петром.
Харли отшатнулся:
— Ваше Величество… Это немыслимо. После содеянного ими? После Тауэра? После того смрада, которым мы захлебывались? Народ разорвет любого, кто заикнется о мире с «русскими дьяволами». Парламент лишит вас короны. Это… капитуляция.
— Это спасение! — голос сорвался на крик. Ладонь с силой ударила по столу, игнорируя боль. — Вы слепы, милорд? У нас нет ни флота, ни денег! Мы наги перед бурей!
Глубокий вдох помог вернуть самообладание.
— Заключив мир с царем, признав его завоевания и дав ему желаемое — торговлю, императорский титул, невмешательство, — мы остановим французов. Ему не нужна сильная Франция, владеющая Англией. Ему нужен баланс, наши товары и наше серебро.
Логика королевы била наповал. Смирнов и Петр — прагматики. Цель их войны — собственное величие, а вовсе не уничтожение Англии. Получив это величие добровольно, они уберут нож от горла.
— Но как? — Граф сдался. — Официальное посольство перехватят или линчуют в порту.
— Значит, тайное. Найдите человека: умного, незаметного, не из знати. Купца или банкира, знающего Россию и известного там.
— Есть такой, — медленно проговорил Харли. — Сэр Джон Эванс, глава Московской компании. Вел дела с их заводчиками до войны, владеет языком. Человек… гибкой совести.
— Отправьте его. Сегодня же ночью. На рыбацком баркасе, через Голландию, хоть верхом на морском черте — как угодно. Но он обязан добраться до Петра. Или до Смирнова.
Анна придвинула чистый лист.
— Я напишу сама. Личное письмо.
— Ваше Величество…
— Молчите.
Перо коснулось бумаги. Дрогнувшая рука посадила кляксу. Скомкав испорченный лист, она взяла новый. Буквы давались с трудом, каждое слово приходилось вырезать, словно на собственной коже. Самый унизительный документ в истории династии. Закончив, она написала второе письмо, но уже для Мальборо, чтобы тот возвращал армию на остров.
— Содержание должно остаться тайной, — произнесла она, запечатывая конверт личным перстнем. Красный воск напоминал сгусток крови.
— Понимаю, — кивнул Харли, принимая послание.
— Эванс вручит это лично в руки. И привезет ответ. Второе письмо доставьте Мальборо.
— Я всё устрою, Государыня.
Министр, унося в кармане судьбу королевства, поклонился и исчез за дверью.
Анна с трудом поднялась, ноги гудели, подагра терзала суставы.
У окна она остановилась. Тучи расходились, и вечернее солнце, пробившись сквозь мглу, залило Лондон багряным, тревожным светом.
Над крышами восточного Лондона черным, обугленным перстом грозил небу шпиль Белой башни. При виде руин внутри закипала холодная, бессильная ненависть. Адресовалась она, впрочем, не Петру и даже не французам.
Смирнову.
Инженеру, безродному выскочке.
Не высадив на ее берег ни единого солдата, не выиграв (насколько ей было известно) ни одной битвы в поле, он поставил Британию на колени. Одним ударом. Наглой, безумной атакой с неба он сломал флот, сжег крепость и унизил нацию.
И выиграл, даже не вступив в войну по-настоящему.
— Будь ты проклят, Смирнов, — прошептала Анна, сверля взглядом закопченный шпиль. — Будь ты проклят во веки веков.
Глава 28
Даже пятьсот метров высоты не спасали от амбре Босфора: сквозь щели в обшивке тянуло гарью, тухлыми водорослями и жареной скумбрией. Гондола «Катрины-1» лениво подрагивала, переваливаясь через невидимые воздушные ухабы, словно тяжелый баркас на зыби.
Склонившись над навигационным столом, я делал вид, что поглощен корректировкой курса, хотя все мое внимание было приковано к царю. Государь впервые ступил на рифленую палубу моего флагмана, и момент этот стоило занести в скрижали истории.
Латунный налобник перископа впился в лоб Петра. В тесной рубке, забитой приборами и переплетением медных трубок, его двухметровая фигура, обтянутая простецким шкиперским кителем, должна была выглядеть слоном в посудной лавке. Однако он врос в это пространство мгновенно, сроднившись с механизмами. Широкие ладони, задубевшие от плотницкого топора и румпеля, вращали кремальеры наводки с пугающей, почти ювелирной