— Версаль — это прошлое, милорд, — произнес я вслух. — Мы строим будущее.
Мы неспешно двинулись вдоль канала. Болингброк держался рядом, чуть отставая, как и положено просителю.
— Ваше Сиятельство… Граф… — начал он, понизив голос. — Моя королева уполномочила меня обсудить некоторые… деликатные вопросы. Торговые.
— Торговые? — Бровь сама поползла вверх. — После вашей попытки задушить нас блокадой?
— Ошибки прошлого, — поспешно вставил англичанин. — Ошибаются все. Однако ситуация изменилась. Лондон желает мира. Прочного мира. И процветания.
Он замялся, подбирая слова.
— Мы осведомлены о ваших… возможностях. О «Катринах». О том веществе…
— «Благовоние», — любезно подсказал я. — Прекрасное средство от моли. И от излишней самоуверенности.
У Болингброка дернулась щека, но выдержка не изменила ему.
— Да… Весьма действенное. Лондон до сих пор… помнит. Королева Анна желает получить гарантии. Уверенность в том, что подобные… инциденты не повторятся. Что ваши корабли не появятся над Темзой с более… горячим грузом.
— Гарантии стоят дорого, милорд.
— Мы готовы платить! — выпалил он. — Золотом. Мы можем открыть для вас торговлю с колониями. Индия, Америка…
Остановившись у фонтана «Пирамида», я залюбовался бурлящей водой, создающей идеальную геометрию.
— Ваше золото нам без надобности, милорд. Своего хватает. Да и колонии… Мы возьмем свое в другом месте. — Я резко повернулся к собеседнику. — Нам нужно другое. Уважение.
— Уважение? — растерянно переспросил он.
— Признание. Полное и безоговорочное. Вы признаете императорский титул Петра Алексеевича. Не «царь Московии», а Император Всероссийский. Вы признаете наши новые границы. Балтика — наша. Крым — наш. И Царьград.
При упоминании Константинополя Болингброк побледнел.
— Но Константинополь… Это же Проливы! Ключ к Средиземноморью! Это рушит баланс сил!
— Баланс сил рухнул, милорд. В тот день, когда ваш флот сгорел в Портсмуте. И когда наши «Катрины» сели в Версале.
Его зрачки расширились. Намек достиг цели: русские базы во Франции означали, что Ла-Манш больше не преграда. Три часа лета от Парижа — и мы над Лондоном.
— Царьград — наш протекторат, — жестко продолжил я. — Наш форпост. И вы это примете. — Я сделал шаг к нему, нависая. — И еще. Привилегии. Мы не хотим воровать ваши секреты, мы желаем обмена. Честного. Доступ к вашим мануфактурам. Беспошлинная торговля для русских купцов в Лондоне. Зеркально.
— Это… это условия капитуляции, — прошептал англичанин.
— Это условия победителя.
Мои губы тронула улыбка, но глаза остались холодными.
— Выбор за вами, милорд. Вы можете согласиться, покупать нашу сталь, хлеб, машины. Богатеть вместе с нами. Либо отказаться. И в таком случае…
Я поднял взгляд к небесам. Там, в пронзительной синеве, висела одинокая серебристая точка. Патрульная «Катрина».
— В таком случае мы вернемся. И на этот раз сбрасывать будем не бумагу.
Проследив за моим взглядом, Болингброк сглотнул.
— Я… я передам ваши слова Ее Величеству. Полагаю, мы найдем общий язык.
— Я тоже так полагаю.
Оставив англичанина переваривать услышанное, я двинулся дальше.
Боковое зрение выхватило из пестрой толпы неподвижную фигуру в тени липовой аллеи. Белый австрийский мундир, трость, желтое, словно пергамент, лицо, напоминающее посмертную маску.
Граф Гвидо фон Штаремберг.
Бывший комендант Вены, сдавший город Алексею. Отпущенный под честное слово, он вернулся послом — живым напоминанием о крахе Габсбургов.
Вместо заискивания, сквозившего в позах остальных дипломатов, в его тяжелом взгляде плескалась чистая, концентрированная ненависть. И страх. Животный ужас перед существом, недоступным его пониманию. Для него я — не человек, а демон, разрушитель его уютного мирка чести, дуэлей и менуэтов. Я принес туда запах химии, грохот паровых молотов и цинизм тотальной войны.
Он знал: его время истекло. Вена, Лондон, Париж — все они превратились во второстепенных игроков. Центр мира сместился сюда, на эти болота, где русские варвары строят фонтаны, плюющие на законы природы.
Наш взгляды встретились. Я кивнул.
Ответа не последовало. Развернувшись, старый, сломленный лев побрел прочь, хромая и уступая дорогу молодому, железному хищнику.
Вокруг бурлила праздничная толпа. Шелк, бархат, смех, музыка. Они пили шампанское, флиртовали, обсуждали погоду, даже не подозревая, что только что, здесь, у фонтана, без единого выстрела перекроилась карта мира.
Россия диктовала условия. И Европа, скрипя зубами, соглашалась.
Потому что за нами стояла сила, с которой невозможно спорить.
Позолота уже тронула листву Нижнего парка, соперничая блеском с фонтанами. Прозрачный, свежий воздух позволял пока гулять налегке, без тяжелых шуб, наслаждаясь последним теплом. Я присоединился к своей венценосной «компании». Мы брели вдоль Марлинского вала — скромная процессия вершителей судеб полумира, выкроивших час для отдыха от государственных забот.
Впереди, опираясь на знаменитую дубинку, широко шагал Петр. Ветер трепал редкие волосы государя, играя полами расстегнутого кафтана — до париков ли тут? Рядом, что-то жарко доказывая и размахивая руками, семенил Меншиков.
Чуть позади шли мы с Анной. Несмотря на внушительный срок, жена держалась бодро, лишь пальцы ее крепче обычного сжимали мою ладонь.
— Демидов пишет, — произнесла она тихо, не сбиваясь с шага. — Урал вышел на плановую мощность. Три новые домны задули на прошлой неделе. Чугуна столько — хоть Ла-Манш мости.
— Отлично. — Я удовлетворенно кивнул. — Чугун нам понадобится. Рельсы, трубы… броня для новых кораблей.
— Еще он спрашивает про заказ на сталь. Ту, особую, легированную. Для стволов.
— Пусть льет. Впрок. Война кончилась, однако порох стоит держать сухим.
— Ты неисправим, — уголки ее губ дрогнули в улыбке. — Даже здесь, в раю, думаешь о калибрах.
— Кто-то должен, Аня. Чтобы этот рай не превратили в пепелище.
Поравнявшись с Петром, мы замедлили ход. Царь замер у фонтана «Ева», с прищуром разглядывая статую.
— Хороша, чертовка, — крякнул он. — Мрамор, а словно дышит.
Резко развернувшись ко мне, он подмигнул:
— Слушай, граф. Есть мысль. А не переименовать ли нам это место?
— В каком смысле, Государь?
— Ну, Петергоф — звучит как-то… по-немецки. Двор Петра. А строил-то кто? Ты строил. Инженер, механик, водопроводчик, прости Господи. Может, назовем «Смирновгоф»? Или «Смирноф-на-воде»?
Меншиков прыснул в кулак, Анна ощутимо напряглась.
— Шутите, Ваше Величество, — скучным тоном отозвался я. — Мое дело — трубы прокладывать. Имя дает хозяин.
— Скромник, — хмыкнул Петр. — Другой бы уже фамильный герб на воротах приколотил. А ты все в тени норовишь отсидеться. Ладно. Пусть остается Петергоф. Но помнить будут того, кто воду пустил.