Она помолчала. Потом сжала руки крепче.
— Мы найдём его, — сказала она. Просто и твёрдо, как говорят о вещах, которые не обсуждаются. — Ты нашёл диагноз для дяди Семёна, найдёшь и своего бурундука. А я помогу. И Серебряный поможет. И команда. Мы…
Ментальный хлопок заставил меня напрячься и перестать ее слушать.
Я инстинктивно встал, загораживая Веронику, и в ту же секунду что-то мелькнуло в проёме форточки. Синее, стремительное, размытое, как клочок тумана, пролетевший сквозь раму.
Оно приземлилось на стол.
Прямо в тарелку с пирожными.
Кошка. Шерсть, если это можно было назвать шерстью, мерцала и подёргивалась, словно ее собрали из дыма и лунного света, и она в любой момент могла рассыпаться обратно.
Единственное, что было в ней абсолютно реальным, плотным и несомненным, это глаза. Зелёные. Яркие. Горящие тем внутренним светом, который бывает у кошек, когда они смотрят на тебя из темноты и решают, достоин ты их внимания или нет.
— Нашла! — кошка взъерошилась, отряхнулась всем телом. — Еле нашла тебя, двуногий! У вас тут защита на доме, как в бункере!
— Шипа? — выдавил я. — Что ты тут делаешь?
Глава 16
Сердце колотилось так, что я слышал его не в груди, а в ушах.
Гулко, ритмично, как шаги по пустому коридору.
Я стоял у стола, упершись ладонями в столешницу, и смотрел на полупрозрачную кошку, которая сидела в тарелке с пирожными и облизывала лапу с видом существа, оскорблённого качеством местной кондитерской продукции.
Шипа. Хранитель Владимирской больницы.
Последний раз я видел её… когда? Месяц назад? Полтора?
Тогда я попросил её найти Ворона, она пообещала «подумать об этом» и растворилась в воздухе, оставив после себя запах озона и ощущение, что кошки в любом агрегатном состоянии ведут себя одинаково.
И вот она здесь. На моей кухне. В моих пирожных.
— Ты нашла Ворона? — спросил я, когда голос наконец перестал хрипеть и обрёл достаточную плотность для связной речи. — Нашла?
Шипа перестала вылизывать лапу. Зелёные глаза уставились на меня, и в них мелькнуло что-то, чего я раньше у неё не видел. Тревога, которую она тут же попыталась замаскировать равнодушным выражением морды, но не успела.
— Нет, — сказала она. — Не нашла.
Короткое слово. Ни тебе комментариев, ни тебе язвительных добавок. И фирменного шипящего сарказма тоже нет. Похоже она и правда искала.
— И не только его, — продолжила Шипа. Хвост обвился вокруг лап, кончик подёргивался. Нервная привычка, которая у живых кошек означает беспокойство, а у призрачных, видимо, то же самое. — У нас была Сходка. Великое собрание Духов. Раз в полгода, в полнолуние, на нейтральной территории. Обычно собираются все, кто может покинуть свою больницу хотя бы ненадолго. И нас всегда приходило достаточно много. Я никогда не считала, двуногий. Но много. И это история, традиция. Нас несколько сотен….
Она замолчала. Хвост дёрнулся резче.
— Знаешь сколько пришло на днях? Пришли пятьдесят, может чуть больше.
Я выпрямился. Пятьдесят из сотен? Как такой возможно?
— Многие не пришли, — Шипа смотрела на меня в упор, и зелёные глаза горели ровным, холодным огнём. — Пустые места, двуногий. Слишком много пустых мест. Кто-то не явился впервые за десятилетия. Кто-то пропал недавно, кто-то давно. Ворона давно никто не видел. Старый крыс из Суздаля не пришёл. Две болонки из Ярославля, два мотылька, привязанные к детской больнице, их не было. Дед Филин из Костромы. Змейка из Рязани. Никого.
— И никто не знает, где они?
— Никто, — подтвердила Шипа, и в её голосе прозвучало нечто непривычное для существа, привыкшего к вечности. Страх. — Те, кто пришёл, тоже напуганы. Каждый чувствует слабость. Каждый ощущает, что связь с больницей истончается, как будто кто-то вытягивает из стен энергию. Как будто нас… собирают. Или уничтожают.
Пауза. Центрифуга плазмафереза гудела в моей памяти, тарасовский скальпель блестел, кровь текла по рукам. Всё это было два часа назад, и теперь, поверх этого слоя, ложился новый: пропадающие духи, пустые места на великом собрании, страх хранителей, которые существовали веками и вдруг обнаружили, что могут исчезнуть.
Шипа оглянулась по сторонам. Повела ушами, прислушиваясь к чему-то, чего я не слышал. Потом посмотрела на меня с выражением, которое я без труда прочитал: она хотела спросить, но боялась ответа.
— Кстати, — произнесла она тоном нарочитой небрежности, — а где твой мелкий и назойливый хомяк? Он тоже не был на Сходке. Я думала, он просто загулял или обиделся на кого-нибудь. Он вечно на кого-нибудь обижался, характер у него, сам знаешь… Но обычно он не пропускает собраний. Обожает болтать перед публикой. Однажды два часа рассказывал историю про какого-то ординатора, который перепутал мазь с зубной пастой, и к концу даже Старый Пень хохотал, а он вообще никогда не смеётся. Так где он?
— Он исчез, — сказал я. — После ментальной атаки Архивариуса. Закрыл меня собой. Собрал всю энергию и ударил в канал, через который Архивариус пытался захватить пациента. Канал схлопнулся. Архивариус отступил. А Фырк…
Я не договорил. Не потому что не мог. Потому что на морде Шипы отразилось нечто такое, отчего слова стали ненужными. Зелёные глаза потускнели, уши прижались к голове, полупрозрачное тело вжалось в тарелку с пирожными, и она вдруг стала маленькой. Не физически маленькой, а внутренне. Как будто из неё выпустили воздух.
— Дурак, — прошептала она. — Бестолковый, безмозглый, самоотверженный дурак. Говорила ему. Сколько раз говорили ему: «Не лезь к людям слишком близко. Не привязывайся. Мы духи, они двуногие. Мы вечные, они нет. Привяжешься, и потеряешь. Или потеряешь себя». Говорила. Не слушал. Он никогда не слушал.
Она вытянула лапу и посмотрела на неё с такой пустотой, какой я не ожидал от призрачной кошки.
За моей спиной стояла Вероника, и я вдруг вспомнил, что она здесь, что она всё это время смотрит на меня, на стол, на тарелку с пирожными, на пустоту над тарелкой, и видит сумасшедшего, который разговаривает с воздухом.
Я обернулся.
Она прижимала руки к груди. Глаза большие, настороженные, с тем выражением медицинского работника, который наблюдает симптомы и составляет дифференциальный диагноз в реальном времени.
— Илья, — произнесла она медленно, осторожно,