Чудесно.
Всё-таки с Шуваловыми надо ухо востро держать, потому как пройдошистые они. Пусть и аристократы.
— Значит, с большего все живы и целы.
Ну и чудесно.
Чего ещё желать.
— А что ты там говорил про Воротынцевых? — уточнил Мишка. — Про не «род»?
Точно.
Блин, всё-таки пустая голова плохо работает.
— В род ты не пойдёшь. Ни к нам, ни к ним. Так?
Кивок.
— Значит, надо собственный основывать.
— Это не так и просто.
— А то. Было бы просто, тогда б голову не ломали. Но я вот чего я подумал. Миш, а не пойти ли тебе в жандармы?
О как. А братец не потерял ещё способности удивляться.
— Нет, если ты до конца жизни хотел в машинах ковыряться…
— Не хотел, — оборвал он меня и, главное, задумчиво так. — Поначалу интересно было, а потом… как-то… не знаю, скучно стало. Чинить, перебирать. Управлять интересней, но тут обычно свои стоят. Если открывать мастерскую — дело другое. Но… о том, что я жив, уже знают многие. А там и вовсе весь Петербург. Управлять же мастерской тому, кто имеет право наследовать род — как-то… невместно. Если как развлечение, то да, но вот чтобы ради денег ковыряться… к кому-то в управляющие идти — тоже.
Пошли местечковые заскоки.
Но Татьяна кивнула.
— А в жандармах быть? Вместно?
— Нет такого слово, — поправила сестрица.
— Жандармов не любят. Но… ты прав. Сейчас Государь усиливает свои позиции, в том числе и с помощью жандармерии. Мне кажется, он создаёт её в противодействие родам, а потому… да, возможно, и получится.
То есть крыша получится не железной, а коронованной, что в наших условиях важно.
— И не скажу, что его людей вовсе не трогают, но…
Не в этом случае, я думаю.
Слишком часто Воротынцевы оказывались под ударом, чтобы рискнуть снова.
— Если я возьму себе другое имя… выйду из рода Воротынцевых, как это сделал твой отец…
Наш. Но на этаких мелочах я не стал заострять внимание.
— И поступлю на службу, ясно обозначив намерения… да, пожалуй, это вариант. Только… согласится ли Карп Евстратович?
— А чего он должен отказать? Ты умный, с опытом управления, разбираешься и в работе машин, и в работе фабрик. В принципе, способен людьми руководить, а это важно. Манеры. Дар редкий. И вон тень уже на заморыша не похожа.
— Ви, — пискнула она возмущённо, но не сильно.
— Ты, если подумать, кадр ценный… а потому продавать такой мы будем с выгодой для рода. Ай!
Вот не понимает Татьяна шуток.
Хотя и бьёт не больно.
Глава 37
Глава 37
Известный английский бактериолог д-р Гюрблют, прибыв в Чикаго, заметил исчезновение нескольких флаконов, в которых находились бациллы индийской чумы. Часть бацилл была в консервированном виде, часть — в разводке. Бактериолог везет их из Индии, где собирал их в течение трехлетних научных исследований. Полиции дано было тотчас знать о пропаже, но бациллы не найдены. Можно себе вообразить ужас чикагцев, узнавших о пропаже чумных бацилл.
Русский листок
Что хорошо в больничке, так это кормёжка регулярная, покой, целителем прописанный, и никакой, заметьте, латыни. Вообще, как выяснилось, занятия в гимназии, как и в остальных школах Петербурга, отменили ввиду чрезвычайного положения. Правда, уже в следующий понедельник они начнутся снова, но до понедельника время есть.
И тратил я его совершенно бестолково.
Не то, чтобы специально, просто постоянно хотелось или есть, или спать. Иногда одновременно. При этом я осознавал некоторую странность этого состояния, но сил и желания бороться с ним не имел.
— Это как раз и нормально, — сказал Николя, когда у него дошли руки до моей особы. Нет, я не жалуюсь, я понимаю, что у него хватает дел и поважнее. И в любом ином случае он бы вовсе не стал тратить время на фактически здорового парня. — Более того, с учётом обстоятельств ты восстанавливаешься на удивление быстро.
Меня заставили запрокинуть голову и, оттянув веко, заглянули сперва в один глаз, потом в другой. Язык тоже осмотрели.
И горло.
Мир другой, а методики те же. Но молчу, выполняю всё, что Николя говорит. И встаю. И, закрыв глаза и растопырив руки, кружусь послушно, а потом, остановившись, иду.
Трогаю нос, также с закрытыми глазами. И левой рукой. И правой.
Забавно, но вряд ли Николя так шутит.
— Вот скажи, Савелий, — он осторожно сжимает голову и от рук его исходит тёплый свет. — Мне ты показался на диво серьёзным юношей. Не по годам разумным и, даже не побоюсь того, взрослым.
Так, чую, будут совестить.
— И оттого мне странно и удивительно слышать, что ты при всё взрослости и серьёзности взял да и совершил этакую глупость?
— Эм…
Ну что сказать, и вправду же дурак.
— Ладно, Тимофей. С него спроса нет. Он, считай, мало от ребенка отличается. Но ты-то! Ты должен был понимать, сколь это опасно — потреблять неизвестное вещество? А если бы оно оказалось ядом?
— Ну… тени сказали, что безопасно.
— Тени… Савелий, тени — существа иного толка. Вот… допустим… у вас собака.
У меня нет, а у Шувалова теперь да.
— И вы идёте гулять. Собака находит какую-то кость и начинает её грызть. Собака уверена, что это безопасно и даже вкусно. И может даже захотеть поделиться этой костью! Но ты-то, как человек, предложением не воспользуешься.
Я вздохнул.
— А собаки, я вам скажу больше, порой и фекалии едят.
— Я понял, — я попытался изобразить печаль и даже скорбь, но Николя мне не поверил. — Тени другое. Они… разумны.
— Наука это отрицает.
— А они отрицают науку, но от этого она не исчезает, — пробурчал я.
— Всё-таки ты ребенок, — Николя сделал свои выводы. — Пусть и весьма разумный. Порой.
— Но ведь обошлось же, — ссориться с Николя мне не хотелось. Да и причин для конфликта я не видел. Ну так-то он, конечно, прав. У теней, даже Тьмы, свой собственный взгляд на вещи. И эта дрянь ведь конкретно так шибанула. А если бы я отключился на изнанке?
То-то и оно.
— Фляга у вас?
— У меня.
— Вы…
— Не открывал. Взял пробы снаружи. Она, извините, не слишком чиста. Сугубо по ощущениям — обычная грязь. Но до более