— Давай поговорим, Катя, — просит Адам, спустя несколько минут.
— О чем? — изображаю безразличие.
— О нас.
— Нас больше нет.
— Есть наша дочь…
— Она не…
— Пожалуйста, не говори, что она только твоя. Не надо этого цирка, Катя. Сыт по горло. Да, стараниями Антона Павловича я не могу участвовать в ее воспитании, но это не значит, что у Лии нет отца.
— Вот только не нужно навешивать на меня чувство вины, — подаюсь вперед и чувствую аромат ветивера. — Ты захотел уйти — мы тебя отпустили. Совсем. Полностью, Адам.
— Ты отпустила! — обвиняет.
— Потому что мы были семьей. Я, ты и Лия. Кто тебе сказал, что это конструктор и он так работает? Почему ты вдруг решил, что, избавившись от меня, у тебя останется она?..
Я вижу, как он поворачивается к окну и смотрит на дорогу.
— Потому что я никогда не хотел от тебя избавляться…
— Хватит!.. — Кусаю губы, еле сдерживая слезы.
Актерский грим отдает горечью.
— И мне было очень сложно лишиться вас обеих.
— Боже… Замолчи… — всхлипываю.
Адам сидит неподвижно, все так же крепко вцепившись в ногу Лии и вызывая у меня внутри одно-единственное желание: разорвать эту связь, чтобы не видеть и не сожалеть о своих решениях и действиях, какими бы они ни были абсурдными тогда.
Все в прошлом, но…
Когда в нашем доме прогремел скандал и Адам был изгнан, я сходила с ума от ненависти к Ирине. Меня поглотила ревность: черная, безрассудная, мучительная до адской боли в груди.
Я изменилась, а неудовлетворенность собственной внешностью только подстегивала.
За один вечер женщина, которой я на протяжении года искренне сочувствовала, превратилась в заклятого врага.
Мне было противно ее увлечение Адамом спустя такое короткое время после смерти мужа — ни в какие серые схемы, о которых поведал Адам, как только мы немного успокоились, и тем более смертельную болезнь я не поверила.
Бред.
Меня открыто возмутило безразличие Ирины к тому, что она своими проблемами разбивает чужую семью с годовалой дочкой и вопиющая наглость вкупе с абсолютным отсутствием каких-либо человеческих принципов: ведь Варшавский, пусть и косвенно, был виновен в смерти ее супруга.
Это какое-то кощунство, которое мне никогда не понять. И вывод у нас с Аней был один: Ирина просто решила увести моего мужа, а я повела себя импульсивно и в решающий момент выбрала отца.
Мне казалось, Адам вернется. Вновь проглотит унижения от папы ради любви к нам с Лией. Как уже делал это.
Как делали все мы в Шувалово. И как продолжаем делать до сих пор.
— М-м-м… — стонет Лия во сне, привлекая к себе внимание, а, открыв глаза, смотрит то на меня, то на Адама и громко восклицает: — Па-па!..
Мое дыхание стопорится, в груди болезненно тянет, а лицо Варшавского каменеет, но он быстро справляется.
— Иди сюда, Лия, — мягко тянет дочь на себя.
— Папа, — повторяет она, переползая вперед в одном ботинке. — Я знала, что ты приедешь. Знала.
Восторг в ее голосе ломает все преграды, которые я могла бы воздвигнуть между ними. И да, я мстительная и бесчувственная, но игнорировать искреннюю радость собственного ребенка не в силах.
— Я приехал.
Голос Адама взволнованный и надтреснутый.
— А я знала. Бэлла дразнилась, что у меня нет папы, но я ей не верила. Никогда не верила.
— Кто?
— Бэлла. Моя сестра. Она бывает злючкой.
Я прикрываю рот ладонью и сквозь набегающие слезы смотрю, как Лия обнимает отца за шею. У них с рождения была невидимая связь. Даже раньше. Стоило Адаму погладить мой живот, как дочь отвечала ему уверенным пинком.
— Я так счастлива, что ты приехал, папа! — как ни в чем не бывало признается Лия.
Ее радостное лицо оказывается в мужских ладонях.
— И я счастлив. У тебя... веснушки, — сдавленно произносит Адам.
— Да… И у мамочки тоже. Она их просто косметикой закрашивает.
— Я знаю. Это я тоже знаю, Лия…
***
Спустя полчаса после приема, на котором педиатр заверила нас, что с Лией все в порядке, наша дочь беззаботно играет в детском уголке с девочкой-сверстницей, а мы с разных концов длинного кожаного дивана молча за ней наблюдаем.
Адам сидит, поставив локти на широко расставленные колени и подперев подбородок раскрытой ладонью.
— Папа, смотри, — дочь показывает яркую головоломку. — Я сама собрала, папа.
— Ты просто умничка, Лия.
— Это мой папа, — хвалится она перед новой подружкой. — Он снимает кино. А у тебя есть папа?..
— Нет, — тихо отвечает девочка.
Лия немного растерянно смотрит на нас.
— Ты главное не переживай… — подбадривает она девочку.
Я снова прячу слезы, потому что быть хорошей мамой неимоверно сложно. Чувство стыда перед дочерью отправляет уверенность в себе на самое дно. Я намеренно заставляла ее страдать, отдаляя от отца. Думала, что у меня все под контролем, а, оказывается, моя девочка все это время переживала драму внутри.
В четыре года.
Это немыслимо и, наверное, непростительно для матери.
Но сейчас я думаю о другом.
Мне хочется взять с нее пример, ведь даже после вскрывшейся сегодня очередной травли со стороны Бэллы (я уверена — с подачи Евангелины), моя дочь — самая чистая и светлая душа из всех, кого я знаю: не озлобилась и не стала уподобляться своей сестре.
Поглаживая незнакомую девочку по плечу, Лия с неравнодушной улыбкой по-детски произносит:
— У каждого ребеночка есть папа. Я всегда знала, что у меня тоже есть.
— Откуда она такая, а? — пораженно спрашивает Адам. — Будто мудрее нас обоих. Мудрее всех...
Я пожимаю плечами, но чувствую внутри материнскую гордость.
— У меня есть два условия, — говорю и подвергаюсь долгому внимательному осмотру.
Выпрямив спину, не позволяю себе ни единой эмоции.
— Хоть десять, Катя, — слышу ответ.
— Я серьезно, Адам, — поворачиваю голову.
Смотрим друг на друга.
— Я тоже серьезно, — отвечает он. — Говори.
Одним глотком воды из пластикового стаканчика проталкиваю ком в горле.
— Ты никогда и ни при каких условиях не возишь Лию в свой дом и не знакомишь ее со своей семьей.
— В ближайшее время этого не планировал.
Я киваю и отворачиваюсь.
Хорошо быть с собой честной.
Я