А мы, пользуясь свободой от родительских обязанностей, решили сходить в лес. Недалеко, конечно. Границы дозволенного в таких местах всегда очерчены невидимыми линиями, за которые заступать не принято. Лес начинался сразу за клубом — густой, зеленый, дышащий влажным теплом и запахом прелой листвы, перемешанным с терпким ароматом хвои. Тропинка, вытоптанная многочисленными курортными ногами, вилась между могучими стволами. Лиса, знаток природы, показывала:
— Смотрите, это дуб. Старый, видите, морщины на коре? А вон тот — граб. Листики у него резные, нежные, не то что у дуба. А это… — она остановилась у дерева с пальчатыми листьями, — каштан. Но не конский, а благородный. Его плоды можно есть.
Пантера, всегда практичная, тут же спросила:
— Сейчас?
— Нет, — Лиса улыбнулась. — Позже. Осенью. В октябре.
Я мысленно представил жареные каштаны на парижских бульварах, и вздохнул:
— Ладно, не так уж мы и голодны. Обойдемся без октябрьских деликатесов в мае. Хватит и капустки с морковкой.
Мы шли неспешно, наслаждаясь прохладой под полумраком крон, слушая пересвист птиц и далекий гул моря. И вдруг Пантера, шедшая впереди, резко остановилась, замерла.
— Змея! — предупредила она тихо, но отчетливо, указывая чуть в сторону от тропы.
И в самом деле, змея. Она лежала, точнее, скорее вилась, на толстой, покрытой мхом ветке невысокого бука, почти на уровне наших глаз. Довольно крупная, серовато-оливковая, с тёмным узором вдоль спины. Она казалась частью дерева, его продолжением, и лишь медленное движение плоской головы выдавало в ней существо живое и настороженное.
— Они здесь неядовитые, — спокойно, словно констатируя погоду, произнесла Надежда. — И шакалы тоже, кстати. Бояться нечего.
Надежда третий день с упоением штудировала познавательную книгу «Флора и фауна Большого Сочи», купленную в курортном киоске, и теперь чувствовала себя полноправным гидом по местной дикой природе. Ее уверенность была подкреплена глянцевыми страницами и четкими подписями под картинками.
— Совсем-совсем неядовитые? — уточнил я, инстинктивно делая шаг назад. Книга книгой, а змея перед глазами — реальность куда более убедительная.
— Совсем, — подтвердила Надежда. — Те, которые внизу, у моря. А повыше, от километра и дальше в горы, там гадюки водятся. Те ядовитые. А это… — она прищурилась, вглядываясь, — это, кажется, полоз. Да, Эскулапов полоз, — добавила она чуть менее решительно, вспоминая картинку. — Он же на эмблеме медицины, знаешь? Чаша и змея. Вот эта самая.
Эскулапов полоз, словно услышав свое имя, замер, устремив на нас немигающий взгляд. Его тёмные, круглые зрачки казались бездонными, гипнотизирующими.
— Видите? — торжествующе шепнула Надежда. — Зрачки круглые! Это верный признак неядовитой змеи. Полозы, они же ужикам, в общем-то, родня.
Логика была безупречна. Но древний страх, сидящий где-то в подкорке, шептал другое. Кто её знает, родню? Может, у неё сегодня плохое настроение? Или книга что-то упустила? Мы дружно предпочли не испытывать судьбу и змеиное терпение. Наблюдать за диковинным гадом решили с почтительного расстояния. Так было спокойнее. И нам, и самому полозу, который, почувствовав отсутствие угрозы, медленно пополз дальше по ветке, растворяясь в узорах света и листвы.
Аккурат к началу ужина, под мерный звон колокольчика, созывающего к столу, мы втроём вышли из зеленого сумрака леса на освещенную вечерним солнцем дорожку санатория. Я оглянулся на таинственную чащу. Никаких оборотней, никаких следов неведомых опасностей. Всё тихо, всё спокойно, всё по-курортному благопристойно. Даже змея оказалась эскулаповой, почти что домашней, с медицинской эмблемы сбежавшей. И главное — никто никого не съел. Ни шакалы нас, ни мы шакалов. Мирное сосуществование в действии. Обыкновенная сочинская идиллия, где дикая природа вежливо сторонится санаторного распорядка, а страхи растворяются в морском воздухе, словно сахар в тёплой воде. И лишь лёгкий холодок от встречи с взглядом полоза напоминал, что не всё в этом мире так уж предсказуемо и безопасно, как о том пишут в познавательных книжках.
У клуба припарковался автобус. Не роскошный «Икарус», а плебейский «ПАЗ», видавший виды, с потертыми боками и мутными стеклами. Из его распахнутых дверей, словно горох из перевернутого мешка, посыпались люди. Судя по виду — непростые. Кто ж из простых смертных, обремененных прозой жизни, осмелится щеголять в розовых штанах, расшитых золотистыми галунами, да ещё в столь ранний вечерний час? Кто наденет бархатную куртку, отливающую пурпуром, в тёплом сочинском мае? Лица — не местные, не санаторные. Лица с легкой усталой гримасой гастролёров, привыкших к интересу публики. Артисты, вестимо. Бродячие труженики лиры и сцены.
Так оно и оказалось. Бабушка Ни, наш негласный информатор и знаток местных порядков, сообщила за ужином с видом посвященной:
— После ужина, в семь тридцать пополудни, будет концерт. Анна Ванна и ансамбль «Очаг». Прямо здесь, в клубе.
— Здесь? — недоверчиво переспросил я, представив размеры зала и масштабы ансамбля, чьи афиши красовались на столбах у Зимнего театра. — В этом клубе?
— Именно здесь, — подтвердила бабушка Ни с достоинством. — Выступать в здешнем клубе, дорогие мои, — не просто гастроль. Это — великая честь. Признание уровня.
Что ж. Ровно в назначенный час, подчиняясь невидимому распорядку, обитатели санатория потянулись к клубу. Тянулись неспешно, группами, обмениваясь тихими репликами, как на обязательном, но не слишком обременительном мероприятии. Зал клуба встретил их привычной картиной: тяжелый, пыльно-красный занавес, на заднике — неизменный профиль Ильича, по верху сцены — золотом выведено традиционное «Слава КПСС». Всё, как в любом уважающем себя райцентровском Доме Культуры. Разве что просторнее: расстояния между рядами кресел и самими креслами были увеличены, словно рассчитаны на людей в шубах или с развесистыми крыльями. Разница чувствовалась сразу — как между тесным туристским салоном и салоном первого класса на «Боинге», летали, знаем. Из ста с лишним мест в партере занятыми оказалось едва ли половина. Собрались, по сути, все отдыхающие, включая детей, которых привели ради культурного развития.
Работники санатория — горничные, официантки, истопник — тоже собрались, но скромно, на балконе. В клубе был балкон — узкий, как полка для ангелов. Не все служащие, конечно, только свободные от смены.