Расселись по ранжиру: самые почтенные и значительные — в первых рядах. Наша же разношерстная компания устроилась в правой ложе. Выбор был продиктован практичностью: если Ми и Фа, не выдержав высокого искусства, начнут капризничать или, не дай Бог, требовать немедленного продолжения упражнений Иллюстрисимо, можно будет увести их незаметно, не нарушая порядка, не вызывая укоризненных взглядов. Ну, и удобства ради: в ложе можно деликатно потягивать «Боржоми» из высоких стаканов, шуршать обертками «Мишек на Севере», или даже листать свежий номер «Правды» — единственной газеты, вышедшей в этот понедельник. Тихий шелест газетных страниц казался нам менее грешным занятием, чем возможное ворчание или храп.
Впрочем, газету мы читать не успели. Едва тяжелый занавес с легким скрипом раздвинулся, открыв музыкантов «Очага», взявших в руки инструменты с видом жрецов, готовых к священнодействию, как на нас обрушилась стена звука. Грохот! Рёв! Словно в зал въехал груженый БелАЗ на полном газу, да ещё и с включенной сиреной! Могучий ураган, рожденный акустическими колонками, привезенными артистами и установленными на сцене с явным расчетом на Зимний театр или открытую площадку, в этом небольшом, камерном, по сути, зале, обернулся пыткой. Звук бил по барабанным перепонкам, гудел в груди, вытесняя саму мысль. Слышать это без физического страдания и явного ущерба для слуха было решительно невозможно.
Мы и не стали терпеть. Поднялись с кресел, и поспешно ретировались, прикрывая уши. Вслед за нами, а кое-кто и раньше, опомнившись от звукового шока, потянулись к выходам и остальные. Лица у всех были одинаково страдальческие. Невыносимо же!
Музыканты на сцене, заметив Исход, засуетились. Кто-то махнул рукой звуковику. Громкость убавили. Достигли некоторого, весьма относительного прогресса — рёв сменился оглушительным грохотом. Через минут десять, когда основная волна беженцев успокоилась на свежем воздуха, до нас долетела вежливая просьба, сказанная в микрофон (ещё одна ошибка!):
— Уважаемые зрители, просим вас вернуться на места! Звук отрегулирован!
Вернулись не все. Мы, например, детей оставили дома, на попечение бабушки Ка. Пусть уж лучше смотрят «Спокойной ночи, малыши» — там и звук тише, и Хрюша с Филей милее розовых штанов. Вернулись в зал лишь взрослые, с опаской.
Музыка, надо отдать должное, стала чуть тише. Немного. К микрофону подошла сама Анна Ванна. Певица. Особа с пышной прической и в платье, усыпанном блестками, как новогодняя ёлка. Она открыла рот, и из колонок понеслось что-то мощное, вибрирующее, искусственно усиленное до неестественности. И тут… случилось нечто. Из первого ряда, словно пружина, вскочила сухопарая, но бодрая дама лет семидесяти. Серебряные седины, прямой стан, взгляд острый, колючий. Несмотря на возраст, она бойко взбежала по боковой лесенке на сцену, решительно оттеснила опешившую Анну Ванну от микрофона и, взяв его в руки (как трофей!), обратилась сначала к певице, а потом и к залу. Голос у нее был звонкий, без тени старческой дрожи, режущий воздух, как нож:
— Знаете, милочка, — начала она, обращаясь к Анне Ванне, но так, что слышно было до самого балкона, — патефоны и магнитофоны у нас, слава Богу, и у самих в достатке имеются. Смотреть же, как вы открываете рот под запись, нам, простите, неинтересно. Это — обман. Если можете петь сами — пойте. Живым голосом. Для аккомпанемента, — она кивнула в сторону стоявшего в углу рояля, — инструмент есть. Гитары берите нормальные, акустические. И без этого вашего железа! — она презрительно ткнула пальцем в сторону микрофона и колонок. — Зал здесь камерный, скромных размеров. Даже среднего голоса хватит, чтобы слышно было в последнем ряду! — И, выключив микрофон, бросила в зал, как вызов: — Слышно ли меня, сынку⁈
— Слышно!!! — грянул дружный, почти радостный ответ и из партера, и с балкона. Работники санатория аплодировали особенно рьяно.
Анна Ванна, надо отдать ей должное, не заробела. Краска залила ее щеки, грим не скрыл.
— У нас, гражданка, — ответила она с холодной вежливостью, — не сельская самодеятельность! У нас — выверенная электроакустическая гармония всех участников! Исключать кого-либо из ансамбля или отказываться от аппаратуры мы не намерены! Это — наш стиль! Наша концепция! Приглашайте себе баяниста, — добавила она с едва уловимой язвительностью, — если вам современная музыка непонятна!
Сухопарая дама даже не вздрогнула. Она лишь перешла на «ты» с убийственной нечувствительностью, словно ставя точку в споре:
— Мы-то пригласим, за нас, милочка, не волнуйся. Баянист найдётся. А вот вы решайте. Либо продолжаете концерт, но петь и играть должны сами, живыми голосами, на живых инструментах, без этой вашей… аппаратуры. Либо — нет. Третьего не дано.
Анна Ванна выпрямилась во весь невеликий рост. Ее лицо выражало оскорбленное достоинство артистки, привыкшей к иным аудиториям.
— Я, — заявила она твердо, — выступать без ансамбля и без звукового оформления не буду. Это невозможно.
— Ты сказала, — констатировала дама. Она повернулась к залу, взяла микрофон (уже в последний раз) и объявила громко, четко, без тени сожаления: — Концерт отменяется, товарищи! Артисты к выступлению не готовы. Завтра пригласим других. Честных.
Шум в зале был самый незначительный — легкое разочарованное шуршание, вздохи облегчения, сдержанные смешки. Люди без лишних слов, быстро и деловито, стали расходиться. Видно, здесь так принято. Никаких бурных протестов, никаких требований вернуть деньги (представление-то бесплатное). Просто — не сложилось. Как будто отменили рядовую лекцию о вреде табака.
А глаз у той дамы, несмотря на возраст, зоркий. Она сразу заметила несоответствие между аппликатурой гитариста, его пальцами, лихо бегавшими по грифу, и звучанием ритм-партии, доносившимся из колонок. Снебрежничал гитарист, схалтурил, думал — в суматохе звука никто не заметит. Не вышло. Не прошло. В этом маленьком, строгом мирке людям в розовых штанах не доверяют.
И мы пошли прочь, в наступающие сочинские сумерки. При заходящем солнце, окрасившем небо в пастельные тона, я устроился на веранде с номером «Правды». Читал без особого интереса. В Сочи открылось новое агентство Аэрофлота — двадцать с лишним билетных касс, а также международный сектор, обслуживающий новый прямой рейс Берлин — Сочи — Берлин.
Но мне-то в Берлин не нужно. Не тянет.
Вся последняя полоса была отдана спорту. Половина — приближающейся Московской Олимпиаде, треть — отчёту о Чигоринском мемориале, а остаток — всему прочему. Наши велосипедисты опять выиграли Велогонку Мира! Честь им и хвала. Но мысли мои были далеко от велосипедов. Они возвращались к вечернему фиаско в клубе, к розовым штанам и круглым глазам Эскулапова полоза.
Солнце скрылось за горами, потянуло вечерней прохладой. Я вернулся в дом. «Спокойной ночи, малыши» уже кончились. Мы уложили Ми и Фа в их кроватки.