Глава 15
31 мая 1980 года, суббота
Чижик идёт по следу
В номере было умеренно тихо, умеренно светло, умеренно прохладно. За окном — последний день весны. Отдыхающие окончательно перешли на летнюю форму одежды: всё лёгкое, всё нарядное. Местные — нет. Сочинца легко отличить от приезжего и по хмурому виду, и по неважной одежде. Нет, не нарочно плохой, но обыденной. Рабочей. Для завода, для огорода. Приезжему здесь праздник, а местному человеку что? Будни, вот что. Трудовые будни. И ничто не раздражает рабочего человека так, как вид счастливого бездельника. То, что этот бездельник одиннадцать месяцев вкалывал не меньше его, да ещё где-нибудь в Воркуте — это не считается. Ходят толпами, бока на пляжах греют, в столовых из-за них не протолкнуться, на базаре цены конские, а дети твёрдо говорят, что хотят быть курортниками — разве это может радовать сочинца? Не может это радовать сочинца. Вот и не радует.
Время чая. «Советский Краснодар» — чай хороший. Не скажу, что волшебный, чудес не обещает, в отличие от снадобий таинственного состава, которые мы встречали на филиппинском рынке. Нет. Он просто хороший. Бодрит исправно, настроение поднимает без лишнего шума в голове, и после чашки чая любое, даже самое кропотливое дело — ну, скажем, разбор партий минувшего тура — спорится как-то легче. Так гласит реклама. И кто бы что ни говорил о нашей советской действительности, но реклама у нас — кристально честная штука. Не то что капиталистическая трескотня, цель которой — всучить доверчивому обывателю залежалый хлам по цене золота. У нас такого просто нет, залежалого-то. Взять хотя бы «Советский Краснодар» — расходится со скоростью мысли. Вот только что доставили в гастроном пятьсот упаковок, не успел моргнуть — и нет ничего. Пустота. И молва, эта вечная спутница дефицита, уже приписывает чаю свойства небывалые. Шепчутся, будто сам Леонид Ильич Брежнев пил «Советский Краснодар» исключительно ради долголетия, и вслед за ним, естественно, потянулось всё руководство. Заговор чайный, что ли?
То, что Леонид Ильич, при всем почтении, прожил не так уж и долго, да и сменивший его Юрий Владимирович Андропов образцом богатырского здоровья не блистал — народную веру не поколебало. Отравили! Ясное дело, отравили! И Брежнева, и Андропова! Враги! Кругом враги! Кто же они? Американцы? Китайцы, с их вечными претензиями? Или, прости Господи, евреи? Отомстили за то, что мало выпускают из Союза? Или, напротив, за то, что вообще выпускают? Ведь в Израиле, как известно любому читателю «Правды», хорошо живётся только кучке богачей, а простому человеку, хоть он трижды еврей, по матери, по фамилии, и по внешности, грозят нищета, голод и смерть под палящим солнцем. Такой вот парадокс. Но вера в чудодейственный чай — непоколебима.
Подарить доктору пачку «Советского Краснодара» — это сейчас всё равно что преподнести бутылку «Двина», коньяка отменного, дорогого, и тоже редкостного. Об этом коллеги в Москве рассказывали. Со знанием дела. Мне? Ха! Кто ж станет дарить мне? Я ведь не практикую на родных просторах. Я несу знамя советской медицины в Ливии. Высоко и далеко несу, под знойным ливийским солнцем. В Ливии чай не дарят, там у них другие нравы. Но случается всякое. Отказываться — нельзя это оскорбительно. Восток дело тонкое. Очень тонкое.
«Советский Краснодар» я добываю разными путями. Иногда выдают в столе заказов — в Москве, на улице Грановского, кто знает, тот знает, а кто не знает, тому и не надо. Но чаще — просто покупаю в «Берёзке». Заходишь, если чеки есть, и покупаешь. У меня пока есть. Рубли? Рубль — не деньги, рубль бумажка, как метко зафиксировал Владимир Семёнович, и дал благой совет не экономить. Чеки, конечно, тоже бумажка, и экономить их тоже не стоит. Но не будем о грустном.
Чай я начинаю пить за четверть часа до пуска часов. Ритуал. Неторопливо, вдумчиво, смакуя каждый глоток. На чашку уходит ровно семь минут — проверено. Затем ещё пять минут неспешной прогулки по коридорам, лестницам и опять коридорам, к игровому залу. И ровно без трех минут до начала игры я сажусь за доску. Всё рассчитано. Всё как часы. Особенно здесь, в Сочи, в этом отеле, который стал символом гордости и предубеждения советского ненавязчивого сервиса, где каждый шаг можно рассчитать, как ход на шахматной доске. Предсказуемость — она успокаивает нервы перед битвой.
Но сегодня… Сегодня моя выверенная до секунды схема дала сбой. Трещину. Большую и неприятную.
Надежда, которая обыкновенно чай и заваривает, не обнаружила заветной коробочки с пакетиками «Советского Краснодара» — и да, линию по упаковке чая в заварочные пакетики купили и установили по распоряжению Брежнева, было дело.
— А это что такое? — она протянула мне невзрачный цыбик, обернутый в простую, чуть шершавую бумагу цвета пыли.
Я принял. Легкий, почти невесомый.
— Это? — переспросил я, хотя прекрасно знал ответ. — Это, Лиса, чай. Грузинский. Второй сорт. Рязанская чаеразвесочная фабрика. Пятьдесят граммов нетто. Цена — тридцать копеек. Аромат… — я судорожно втянул носом воздух — аромат сена, слегка подмоченного дождем. Или воблы. Бодрит, конечно. Особенно если заварить покрепче. Но настроение… настроение поднимает своеобразно. Скорее, наводит на философские размышления о бренности бытия.
Надежда вздохнула, словно прочитала мои мысли о бренности, и решительно направилась к холодильнику. Холодильник был импортный, чешский, «Mora», предмет гордости «Жемчужины». Она распахнула дверцу, заглянула внутрь.
— Ещё одна подмена!
— Ещё?
В холодильнике у нас хранилась осетровая икра. Вчера оставалась баночка, трехунциевая, синяя, жестяная. А сегодня — крибле-крабле-бумс! — она превратилась в стеклянную банку икры баклажанной, Астраханского консервного завода, 670 граммов нетто, ценой пятьдесят семь копеек без стоимости посуды. А сколько стоит стеклянная банка? Пятачок, гривенник? Не знаю, сдавать не приходилось. В Ливии свои обычаи.
— Что ж, — произнес я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, философски, — проиграли в качестве, но выиграли в количестве. В массе. И в калориях, надо полагать. Баклажаны — дело сытное.
Но внутри все сжалось от досады. Острой, едкой. Дело вовсе не в деньгах. Убыток — десять рублей, или около того. Для меня пустяк. Дело в осадочке. Ну, что такое таракан, скажите на милость?