Жадные заразы. Вот соберусь и нажалуюсь. Пока меня останавливала неизбежная месть Управы – придут же с проверкой, работать нормально не дадут, прицепятся к бумагам… И, конечно, в Управе отлично знают, что я не решусь с ними связываться, и вовсю этим пользуются.
Но я решусь. Из принципа. Мне только нужно привести в порядок и кладбище, и бумаги, и дела, и немного себя. И от шутника избавиться.
После ужина, оставив бумаги и содержание Блёднара на кухонном столе, я переоделась в старые штаны и рубаху, обула уличные ботинки, нырнула в кладовку и выкопала из дедова хлама (выброшу, клянусь прахом, разберу и выброшу ненужное!) несколько старых уменьшательных сумок. В одну скинула тазы, старые тряпки, метлу, швабры и всё те же сумки, вторую зажала под мышкой.
Собралась с духом и на всякий случай спросила:
– Ярь, что на кладбище?
«И не надейся», – улыбчиво свистнул помощник.
– Ну и ладно… – буркнула я.
Мужественно открыла дверь наверх, выставила перед собой сумку и шепнула наговор. С лестницы пахнуло затхлостью и пряностью расплодившейся пунцовой плесени, а из сумрака вынырнул пушистый ком паутины и исчез в сумке. Новый наговор – второй пыльный ком. Третий. Четвёртый. Пятый.
Всё закрыто – и дверьми, и шторами, и наговорами! Откуда эта пыль, скотина такая, берётся?..
Когда комки уменьшились раза в три и стали реже, я оставила полную пыли сумку внизу, достала метлу и с наговорами отправилась наверх – по широким старым ступеням, в глухом сумраке. Дошла до узкой площадки и осторожно отдёрнула штору – на древние камни упал тусклый рыжеватый свет. Я открыла окно, достала швабру, тряпку и зелье – убирать так убирать, – и основательно промыла стекло. Окно высокое, узкое – три минуты и готово.
Отмывалось бы остальное так же быстро и просто…
«Мечтательница», – весело просвистел Ярь.
– Говори как есть – лентяйка, – мрачно отозвалась я и тряпкой с наговором собрала уцелевшую грязь с площадки и ступеней. – И засранка.
«Нет, ты просто очень занятой человек на ответственной должности при нехватке помощников», – полушутя-полусерьёзно заметил Ярь.
– Вот как это вежливо называется, – я усмехнулась, убрала всё в сумку и выглянула в окно.
Прогнала наговором плющ, освобождая от его плетей оконный проём и добавляя света, прищурилась и заметила в низких ветвях деревьев стайки огоньков. Заманить их – дело одного наговора, собрать из подвижного вороха несколько факелов для стен лестничного коридора – второго. По древним камням расплылось сухое красноватое тепло.
– Ярь, как освободишься, прогревай второй этаж, – я достала очередную сумку для пыли. – Притащи с собой побольше огоньков. Здесь жутко сыро и холодно.
И, поди, плесень везде. И лишь в одной комнате тепло – в библиотеке, куда мы с Ярем иногда заглядывали и куда нагоняли огней (они имели свойство прогорать и гаснуть), чтобы книги в сырости не испортились. И чтобы их не сожрала вездесущая плесень. Которая, конечно же, давно расползлась по всему второму этажу.
Последний раз мы здесь были весной – проверяли, как перезимовали книги, и заполняли библиотеку огнями.
Я поднялась на второй этаж и открыла дверь. Здесь коридор находился над спальнями. Три двери – вниз, на третий этаж и на большой балкон, и высокий арочный проём, ведущий во второй, более широкий коридор. Шесть больших спален – по три на одной стороне, две ванные комнаты – одна в начале коридора слева, вторая в конце справа. И в конце второй арочный проём – вход в библиотеку. Обычно открытый, сейчас проём занавешивали многослойные шторы с наговорами.
А потолок, стены коридора и двери пунцовели и пульсировали от толстого слоя плесени. Я воинственно подняла и раскрыла сумку. Ничего, недолго тебе, зараза, осталось…
– Ярь, я тут точно потеряюсь во времени. И ходики плесенью заросли. В одиннадцать гони меня спать.
«Ты бы ещё угонялась, – свистнул помощник. – Но я попробую».
– Уборка меня утомляет, угонюсь, – пообещала я.
Разноцветная (у нас, соответственно, пунцовая) плесень и плющ считались исконными обитателями Сонных островов, поэтому их ничто не брало – ни наговоры, ни ритуалы, ни знаки, ни яды, ни обычный огонь. Как ни вычищай щели, или корешок, или семечко, или спора останутся. Выждут время, прорастут и моментально заполнят собой всё доступное пространство. Ко всему прочему они знатно переели силы – и двигались, и пищали как живые. И иногда мне казалось, что они даже думали. Что-то понимали. Или ощущали своим растительным чутьём опасность.
Едва я открыла рот для наговора, как плесень затрепетала, запищала сотней комаров: моё, мол, место! А вот посмотрим! Твоя – в лучшем случае – щель в каменной кладке стены в ванной! Или сама там скройся, или я загоню!
Разумеется, плесень не вняла и начала злобно плеваться жгучими облаками багровой пыльцы. Я закрыла лицо сумкой и быстро-быстро забормотала наговоры. Облака одно за другим втягивались в сумку, пока плесень не иссякла. Я потёрла обожжённое запястье, пообещала себе в ближайшее же время вычистить эту гнусь и на третьем этаже тоже – и не позволять больше ей так плодиться в моём доме, – и шепнула лечебный наговор.
«Я здесь, – Ярь появился, оценил размах драки и свистнул: – Лови!»
Он замахал крыльями, и в потоках ветра появились искристые ленты. Я ловила их одну за другой и свивала в клубок, пока в моих ладонях не набух огненный комок. Плесень, предчувствуя опасность, жалобно заныла.
– Скройся, – предупредила я.
Плесень снова не вняла и попыталась плюнуть в меня остатками пыльцы. Я увернулась, усилила пламя наговором и швырнула его в потолок. Плесень коротко взвыла и осыпалась прахом – я едва успела вскинуть сумку и выдохнуть очередной наговор.
«А теперь давай сама, – Ярь весело прищурился. – Ты можешь создавать праховое пламя сама. И посох тебе для этого не нужен».
– Да, нужно просто много силы, – фыркнула я. – Которой у меня не так уж много. В отличие от тебя.
«Оно получалось у тебя раньше – и получится сейчас, – помощник мягко опустился на моё плечо. – В тебе достаточно силы. Не бойся. Ничего опасного я бы тебе не разрешил».
Да, тренироваться надо. Развиваться как чудеснице надо. И прорывы мне нужны особенно, а то уже стыдно даже перед собой – топчусь на месте лет пять. Как дед ушёл – так и топчусь. Всё некогда да некогда. А откуда же