– Мам, а дед изгнал ещё кого-нибудь? – я неохотно выпрямилась. – Может, нам кто-то из изгнанных мстит?
– Твой ищеец тоже об этом спрашивал, – она кивнула. – Мы рассказали всё, что знали. Мог. И, скорее всего, изгнал. Но уже после нашего ухода. И ребят с непростым нравом, которые считали Красное своим домом, здесь хватало. Может, и месть, Рдяна. Но не деду. Силду Жалёну, если помнишь, хоронила я, а у отца тогда характер ещё не испортился… так, чтобы изгонять. Это он потом лютовать начал – от злости на себя. Нет, если кто-то и мстит нам, то по иной причине.
Я поморщилась. Уже который раз слышу это «твой ищеец»…
– Мам, Сажен – не мой ищеец, он здесь работает. Мы с ним работаем, – сообщила на всякий случай и во избежание добавила: – И всё.
– Понятно, – губы мамы задрожали в скрытой улыбке. – Просто работает. И всё. Никаких вопросов, Рдянка. Но «твой» – это не в том смысле. Мы своих ищейцев – тех, кто нам помогает с убитыми и неопознанными, – всегда так называли.
– Рушена никто дедовым или нашим не называл, – упрямо возразила я.
– Рушен нашим и не был, – заметила мама. – Он отцу по дружбе помогал и метки Красного не имел. А вот если ищеец только здесь работает, если смотритель признаёт его своим помощником, то он наш. Ты Сажена пока не признала и метку не дала? Ладно, извини, это тоже твоё дело.
Да, как и плесень. Серая. Для начала.
Я вынула из кармана склянку и коротко поведала о сложных наших временах. Очень коротко – дела сами себя не сделают. Мама взяла склянку, щёлкнула по ней пальцем и шепнула наговор. Плесень тут же съёжилась. И от второго наговора. А от света прахового огня попыталась проломиться сквозь стенку, но бессильно стекла по ней, морально уничтоженная.
– Подействует корень, – мама взялась за посох. – Это всё та же наша родная плесень, только сменившая цвет и отчего-то обнаглевшая. Где запасы? На третьем этаже?
– На чердаке, – я отвела глаза, – Мне было лень бесконечно чистить плесень, и я всё перетащила на чердак. Там нет плюща и много света от окон, а плесень света боится. Ну и сундуки с красным корнем. Один на всякий случай приоткрытый. Обратно вернуть запасы не успела.
– Та-а-ак… – мама встала и весело оглянулась на дом. – А почему же сейчас дома чисто? Я заглянула. И оценила. Ты даже бумаги в порядок привела. Библиотеку полностью собрала. Я своим глазам не поверила!
– Кладбище гнало помощников, и все кругом говорили, что ты вернёшься, – я тоже встала и пожала плечами. – Я и приготовилась.
– Рдянка! – мама засмеялась. – Ты же ненавидишь уборку! Оставила бы мне!
– Ну нет, – я качнула головой. – Мам, твой посох мне сейчас нужнее, чем пироги и противопыльные наговоры. Я же не старший смотритель, мне не хватает сил на полноценную работу. А её сейчас много.
– Будет, – пообещала она и открыла дверь. – И посох, и пироги. И много. Совсем ничего не ест ребёнок, кожа да кости…
– Меня Мстишка часто кормит, – возразила я. – Просто работы много.
На мамино лицо набежала тень. Она вздохнула и сипло сказала:
– Когда-нибудь, когда я буду уверена, что Див со Смолей не убьют меня из-за тебя… и потому что я тебя бросила… Я с удовольствием приглашу наших чёрных родичей на ужин – или сюда, или в Нижгород, как захочешь. Но пока, пожалуйста, ни слова об изгнании. Пожалуйста, Рдяна. Я не хочу снова переживать эту жуткую историю. Не хочу вопросов и сочувственных взглядов. Я узнала вести от Златена, вернулась и помогаю в сложное время, хорошо? Я сама им как-нибудь всё расскажу.
– Ладно, мам.
Из дома тоже можно попасть на чердак. А ещё там кабинет. Бумаги. Управа. Работать.
Хотя больше всего мне хотелось снова, как в детстве, ходить за ней хвостом – лишь бы рядом побыть. Ещё немного.
Мама вошла в дом первой, оставила посох в углу и мягко спросила:
– Я займу свою старую спальню?
– Мам!.. – возмутилась я.
– Спасибо, – она разулась, сняла плащ, заглянула на кухню и вернулась оттуда с небольшой сумкой. – У тебя какие дела?
– Управа, – я помрачнела. – Но на полчаса, не больше.
– Я переоденусь и начну разбирать сундуки с корнем, а ты подходи – или на чердак, или уже на кухню, – мама снова посмотрела на склянку с плесенью. – Мне бы с Блёднаром пообщаться… Твой… извини, Сажен сказал, что Блёд сейчас здесь. Он сильно занят?
«Сжигает плесень, – раздался виноватый свист Яря. Которого, конечно, мама заставила молчать о своём приходе. – По краю леса и границе обители мёртвых. Чтобы не перескочила в обитель».
– Передай ему, Ярь, что пора обедать, – я тоже разулась, сняла куртку и оставила посох в углу. – И собраться всей командой. За полчаса плесень никуда не перепрыгнет – сейчас для неё слишком светло.
«Да, – согласно свистнул Ярь. – Праховых забрать?»
– На крыльце оставлю, – я полезла в сумку за кувшинами.
Но прежде…
Прежде чем мама успела сбежать наверх, я снова взяла посох и прямо сказала:
– Мам, дотронься.
С мамы разом слетела вся уверенность.
– Зачем? – она испуганно посмотрела на посох.
– Мне важно знать, что он не сменил хозяйку и в решающий момент меня не подведёт, – объяснила я напряжённо. – Пожалуйста. Дотронься, – и повторила: – Я за него воевать не буду. Мне бы, знаешь, свой, средний. Этот меня ограничивает в работе. Но уж если он… то я должна быть в нём уверена.
Мама медленно приблизилась и ещё медленнее протянула дрожащую руку. Посох моментально нагрелся и окутался злыми искрами: не тронь, мол. И мы одновременно и одинаково выдохнули. Мне не хотелось никаких войн, а ей…
– Хвала праху… – мама с облегчением улыбнулась. – В склепе я видела это старшее смотрительство – на отходном столе и с погасшими знаками… В гости – и хватит. Я люблю город и свою работу. А ты любишь мои морковные пироги.
– Очень, – я тоже улыбнулась и вернула посох в угол. – Всю жизнь и на всю жизнь.
– На кухонном столе! – крикнула она уже из поперечного коридора. – Две тарелки пирогов – и все твои!
И работа с управскими документами сразу показалась чем-то несерьёзным, не стоящим переживаний и плохого настроения. Я поставила кувшины с прахом на крыльцо, вернулась в дом, помыла на кухне руки и унесла одну тарелку с пирожками в кабинет.
Как любил говорить