Мама завернулась в и снова взяла посох. Тем же жестом, что и Блёднар, – соскучившимся.
– За то, что я тут хозяйка, – сказала она просто. – А ему здесь хозяином не быть никогда. Вспоминай сказки, Рдяна. Ты слышала их от бабушки. Она многое успела тебе рассказать – пока её не забрало море.
…или всё-таки Гулёна. Но это совсем другая жуткая сказка, о которой я сейчас думать не хочу.
– Исстари, – мама рассеянно провела пальцами по посоху, – хозяевами становились лишь те, кто подобен первому смотрителю. Основателю кладбища. Наша основательница и прародительница – Багнара. Женщина. Поэтому на Красном никто из мужчин, сколько бы лет он ни прожил, до уровня хозяина не добирался. Красное любит женскую руку, и в хозяйки выбирает только женщин. Последней была, как ты знаешь, моя бабушка, но она очень быстро ушла, буквально через два года. А вот отец захватил посох надолго. Я часто думала о том, почему это случилось, Рдяна, и мне кажется, Красное… соскучилось. По хозяйке. Оно ждало её слишком долго – до бабушки пять поколений мужчин Красным командовало. В общем… Тебе едва исполнилось семь, когда посох перестал подчиняться отцу. И потянулся ко мне. Хотя я была всего лишь младшим смотрителем.
– И ты уехала в Нижгород, – я кивнула, понимая.
– Да, тогда это показалось единственным выходом, – мама поджала губы. – От посоха держаться подальше, на кладбище появляться пореже… И это помогло, но не до конца. Отец не смог полностью подчинить посох. Он чуял меня и ждал. В дни моей работы посох отца не слушался совсем.
– И тогда дед начал тебя ломать. Чтобы ты стала нужным и удобным ему смотрителем, – меня снова кольнуло болью. – Послушным помощником, а не соперником. Чтобы ты или отказалась от хозяйской силы, или забила её в себя поглубже и не выпускала раньше времени.
А я-то носилась по кладбищу, счастливая, и знать ничего не знала, и видеть ничего не видела… Ну поругались – ну так все же ругаются. У нас и работа нервная, и от усталости иногда хочется зарычать на весь мир…
– Опустим подробности, – мама отвернулась. – Отец не хотел расставаться с властью и подчиняться дочери, которая к тому же даже до звания среднего не доросла, – известная, в общем-то, в смотрительских семьях история. Не мы первые, Рдянка. И, в конце концов, ушла я сама, а изгнание получила вдогонку. Отец приходил после смерти, перед Небытием, просил прощения – мол, испугался, что я с бунтом вернусь, отниму, отомщу, изгоню, а он только и умеет, что быть старшим смотрителем. Жалел, что не успел снять изгнание. А толку-то…
– А во мне дед что, не видел… – я запнулась. – Ту же хозяйку?
– Конечно, видел, – она впервые улыбнулась. – И он очень тебя любил. Мы с отцом очень разные, а вот ты – его внучка. Его радость. Ты всегда больше его была, чем наша. Всё он видел – и ваше глубинное родство тоже. С ним – и с Красным. Ради него отец и смирил гордыню. Поэтому, Рдяна, я ничего не рассказала. Тебе предстояло здесь жить, учиться, работать… Обиды, неприятие или, не приведи прах, ненависть испортили бы всё. Я не жалею, что скрыла. Жалею лишь, что сейчас, в сложное время, говорить приходится.
Да, вспомнила я. Плесень. Бумаги для Управы.
И вообще.
Прахом всё.
Я повернулась и молча уткнулась лбом в её шею, ощущая, как знакомо щекочут лицо непослушные волосы и пахнет чем-то неуловимо осенним и родным. Мама обняла меня, поцеловала в макушку и пообещала:
– Нагоню я тебе помощников, Рдянка, вот увидишь. Понимаешь, почему вы с дедом вдвоём остались? Ребята пронюхали про изгнание и сбежали. Я с некоторыми общаюсь и точно знаю пятерых, кто скучает по Красному и рад бы вернуться, но боязно. Они вернутся, слухи пойдут хорошие – и ещё люди подтянутся. А я… – она вздохнула и честно сказала: – Я не вернусь. Не хочу. Переболела – и перегорела. Не моё это место, и дом не мой. Уже – нет. Сейчас помогу, пока ищейцы ловят этого вашего… шутника, да? А потом нагоню тебе помощников – и домой. Но теперь я всегда могу прийти в гости. «Мостом». Когда нужно… и просто так. Красное отменило отцовское изгнание. Заберу в Нижгород землю с кладбища – и посох всегда будет при мне, и «мосты» сюда. В любое время.
Я повернула голову, искоса глянула на ожоги изгнания, порванные метками Красного кладбища, и душу затопило тепло.
– Скажи уже что-нибудь, – шепнула мама. Напряжённо.
– Делай что хочешь, мам, – я кашлянула, осознала грубоватость ответа и неловко добавила: – В смысле, это же твоя жизнь. Не буду я тебя заставлять здесь работать или привязывать к Красному. И посох… – я сжала его. – А если он опять к тебе запросится? Придётся же взять. А я с тобой за него воевать не хочу. И не буду.
– Не запросится, – она улыбнулась. – Уже бы запросился, если бы. Нет, у него есть хозяйка. Я ему не нужна. Как и Красному. Оно почуяло опасность, захотело меня спасти – и спасло. И тебя вернуло. Большего мне не надо.
– А детям? – осторожно спросила я. – Багрянка и Раден вообще-то… смотрительские. Ты не подумай, я и их заставлять не буду… И папу… тоже…
– …но здесь наша земля и наше родовое гнездо, – мама снова взъерошила поцелуем мои волосы. – Ты же знаешь, дети воспитаны смотрителями. Оба. Они всё знают, что в их возрасте знали мы, и даже кое-что умеют. Делать с первого раза – точно. Пять лет мы обещаем, что ты вот-вот найдёшь на них время. Хватит. Я не против. Находи. Приглашай. Показывай. Захотят остаться учиться и работать – я не против. Они оба очень по тебе соскучились. Ну а с папой… – она тихо хмыкнула. – С папой твоим всё сложно. Его Красное не пометило и назад, как меня, не позвало. Не то чтобы он обиделся… Но сюда его точно не тянет. Но, Рдян, это не значит, что ты ему не нужна. Нужна. Всем нам.
Я попыталась напомнить себе о плесени и управских бумагах, но получилось не очень. А маму прорвало после стольких лет молчания, и она всё говорила-говорила… Я очнулась только от очередного вопроса о бедах кладбища и шутнике.