– На чердаке, – я сунула склянку в карман куртки. – Всё, что касается трав и семян, – на чердаке. Я проверю. И, думаю, надо начать с обработки лесов ближайших обителей, чтобы плесень не успела перекинуться на них. Если корень поможет.
– Есть и другие средства, – успокоил Блёднар. – Корень – здесь красный, а на Белом кладбище белый – это самое простое. И быстро вызревает, и холодов не боится, и с другими растениями в ладу, и нужно его немного – с десяток кустов на одну обитель. Но есть и другие полезные травы и наговоры. Справимся.
– За седмицу, – повторила я. – И это без обработки лесов, правильно? Седмица – это только плесень выводить и деревья лечить. От чего нас отвлекают? Чего мы не должны заметить?
– Глядим в оба, – тихо ответил он. – Как проверишь, убьёт ли корень серую плесень, дай знать. Я с удовольствием поработаю с корнем и защитой обителей, если ты не против. И заодно присмотрю за покойниками. Ты же поняла, Рдяна. Не зря плесень появилась здесь – так далеко от обителей.
– Не зря, – я качнула головой. – Да, договорились. У меня так себе всё растёт, я лучше пожгу. Откроете мне «мост» до дома?
Ярь, а ты где? Ты тут вперёд меня должен был оказаться!
Между деревьями мелькнула алая вспышка.
«А я уже жгу», – виновато просвистел он.
Слишком виновато.
– Ярь, что ещё случилось? – с подозрением спросила я.
«Ничего!» – быстро заверил Ярь.
Слишком быстро.
– Точно?
В ответ раздалось что-то невнятно-взволнованное, и сумрачный лес осветили мощные вспышки прахового огня. Отчаянно зашуршала листва, остро завоняло защитной пыльцой, а в небо поднялись гомонящие стайки испуганных птиц. Блёднар открыл «мост» и вопросительно поднял покрасневшую бровь.
Ладно, прах с тобой. Жги.
– Спасибо, – я шагнула на «мост». – Через Яря расскажу, что получилось. Или нет.
– Получится, – Блёднар улыбнулся в усы. – Только не торопись. Плесени не так уж много, деревья живы, и время у нас есть.
Надеюсь…
Я вышла из «моста» возле дома и сразу с обратной его стороны, где по стене змеилась, сейчас скрытая плющом, лестница на чердак. И мысленно повторила наговор, и плющ уже почуял неладное, недовольно задрожав, – и вспомнила. У меня двое праховых в сумке. Мне же, чтоб их, бумаги надо сначала в Управу сдать.
Ладно, это полчаса работы…
Развернувшись, я поспешила по тропе вдоль дома. А Яря отвлекать не буду. Только проверю, помогает ли корень, стащу все его запасы вниз, если да, и попрошу Блёднара перебросить меня к северным вратам. И прах там оставлю, и до леса рукой подать. Но как же это противно – просить кого-то сотворить самый обычный «мо…
Я выскочила из-за угла – и, споткнувшись, чуть не выронила посох. На крыльце, вертя в руках свой багряный посох и сияя красно-рыжей гривой густых волос, сидела мама. Она по десять раз на дню переплетала косу, пытаясь добиться строгой гладкости, и всё зря – часть волос сразу же выбивалась из причёски и обволакивала её пушистым облаком от макушки до середины спины.
Наверное, надо было поздороваться. Улыбнуться. Обрадоваться в конце концов. Или ещё что-нибудь приличное изобразить и (или) сделать. А я брякнула:
– Мам, а ты что здесь делаешь?!
С посохом к тому же! Посох меня поразил даже больше маминого (в общем-то, ожидаемого и предсказанного) появления.
Мама подняла голову и спокойно ответила:
– Во-первых, Рдянка, с Красным беда, и тебе нужна помощь. Во-вторых, мы решили, что здесь, на своей земле, я в большей безопасности, чем дома. А в-третьих… здравствуй.
А глаза – как у Сажена недавно: тёмные и непроницаемые. Отражающие, скрывающие.
Я приблизилась и опустила посох, не зная, что сказать. Что сделать. И почему-то даже… что почувствовать. Ведь нужно же. А меня пустотой накрыло. Опустошённостью. И глаза, наверное, тоже стали такими же – зеркальными, скрывающими.
Мама зачем-то натянула узкие рукава светлого плаща почти до пальцев и с прежним спокойствием заговорила:
– Красное снится мне уже почти месяц – тянется, зовёт… И всё это время, Рдяна, я ждала, что напишешь. Расскажешь. Забыла, какая ты гордая. А четвёртого дня оно внезапно замолчало, и, знаешь, это напугало меня больше зова. Мне показалось, что-то случилось – что-то совсем нехорошее. Из соседей я сохранила добрые отношения только со Златеном, и он честно всё рассказал – что знал. А потом и твой ищеец появился и многое разъяснил. Ты знаешь, что двоих из семи не спасли?
Я вздрогнула и качнула головой, а внутри всё сжалось от колкой боли. Не успели… Теперь понятно, почему Сажен молчит. Не хочет расстраивать и знает, что мама лично вести передаст. Наверняка знает. Зараза. Мог бы предупредить.
– Мы решили, что мне лучше вернуться на Красное, – продолжала мама, снова натягивая рукава плаща до кончиков пальцев. – А детей – на всякий случай к дедам в Любгород, подальше отсюда, и глаз с них не спускать. Я тебя давно не видела, дети с отцом у дедов давно не были, да и защита своей земли лучше, чем любая ищейская…
Она ещё что-то говорила – тихо, размеренно, избегая моего взгляда, а я больше за её руками следила, чем слушала. Мама никогда не любила рукава, даже зимой носила короткий рукав и длинные перчатки. Она никогда так не нервничала, чтобы что-то теребить, разве что косу иногда – когда её повышенная пушистость раздражала. А сейчас перчаток нет, потому что посох ткань не любит. И их отсутствие нервирует… и присутствие? Чего?
Так, что у нас на руках? Метки. Смотрительские. И не только. Какие метки хочешь спрятать? Я знаю лишь одну такую… неприличную.
– Мам, покажи руки, – не выдержала я.
Она замолчала, посмотрела на меня настороженно. И, клянусь, испуганно:
– Зачем?..
– Покажи, – настойчиво повторила я.
Вздох – и непроницаемые зеркала треснули.
– Ты же всё поняла, – мама прислонила посох к перилам, расстегнула плащ и сбросила его на крыльцо.
– Между догадкой и доказательством бездна разницы, – заметила я напряжённо.
Да, и под плащом – светлое платье с коротким рукавом. А на запястьях – злые багровые браслеты ожогами, поверх которых, пересекая и разрывая, тянулись обычные знаки Красного. Изгнание. Полное. Со всех кладбищ. И в жизни, и после смерти. Но если в жизни место найти можно, то после… Неприкаянные, ненужные кладбищам покойники сразу отправлялись в праховый круг храма Небытия, что не шло на пользу отходящей душе.
Моё сердце учащённо забилось. Вот и ответ. А я-то думала…
– А я думала, что ты просто Красное ненавидишь, –