Ты представляешь, сколько терпения и выдержки нужно с такой Кокошкой? Кричать на животных нельзя, бить также, даже замахиваться на подопытных животных нельзя. Поэтому эксперимент с ними приходится повторять сотни раз, прежде чем получается результат.
От хорька наши ребята прямо в восторг пришли. Хорек подбегал к нам, нюхал ботинки и смотрел на нас черненькими блестящими, очень умными глазками. Витя хотел его погладить, но хорек не дался и пулей взлетел на шкаф. Взбирался он туда очень потешно, упираясь хвостом. А «работает», то-есть отыскивает нужный диск, хорек еще быстрее собак — как стрела. Раз — и нет его! Только хвост пушистый вильнет из отверстия.
А Ваня был со своими пионерами на железной дороге, в депо и на завод пойдет. Живем мы все хорошо. Видишь, какое мощное письмо я тебе написал — в километр длиной!
Будь здоров! Пиши почаще. Видел ли ты варана? Ты знаешь, что все тебя обнимают и целуют и желают всяческой удачи, поэтому об этом не пишу.
Твой сын Петр Васильев».
17
Подняться на третий этаж и, не позвонив, снова спуститься на самую нижнюю площадку — что может быть глупее!
И все-таки Ваня это сделал! Наконец, разозлившись на самого себя, он снова поднялся на третий этаж и нажал пальцем кнопку звонка.
Наверно, Степы-то и дома нет, шатается где-нибудь!
Какая-то женщина — лица ее Ваня не видел от смущения — открыла ему дверь и показала комнату Птицыных.
Степа оказался дома. Он сидел на корточках перед тазом с водой и бумажкой ворошил зачем-то воду.
— Гляди! — воскликнул он с восхищением, даже не оглянувшись на того, кто вошел. — Гляди!
Из-под бумажки, наполовину погруженной в воду, пошел густой белый дымок. С этого дымка Степка не спускал глаз, горевших жадным любопытством.
— Почему идет дым? — удивился Ваня. — Или это пар? Что это?
Степа не отвечал, поглощенный созерцанием. Вдруг на поверхности воды вскочил матово-белый пузырь. Он быстро увеличивался, потом лопнул. И тут же возник другой пузырь и тоже лопнул. Затем еще и еще…
Радостно хохоча, Степа двигал в воде бумажку. Лицо у него было возбужденное и счастливое.
— У тебя какое-то вещество в бумажке… Покажи. — Ваня протянул руку. Степа оттолкнул ее плечом.
Ваня машинально расстегнул пальто и тоже присел перед тазом на корточки.
— Так что же это все-таки?
— Искусственный лед!
— А-а! Вот оно что! Дай-ка взглянуть! — Ваня решительно опустил руку в воду, и в это время размокшая бумага расползлась и… в ней ничего не оказалось.
— Все! Маленький очень был кусочек. — Степа огорченно вздохнул. — Пожалела тетя Аня! — Он посмотрел на Ваню так, точно только что его увидел: — Здравствуй! К матери пришел?
Ваня поднялся, вытер мокрую руку о полу пальто, и у него возникло странное ощущение, будто он шел и вдруг споткнулся на ровном месте. Мучительная неловкость сковала его.
Снизу вверх на него настороженно смотрели синие глаза Степы.
— Что же ты молчишь? — спросил он, наконец, удивленно. — Ну, говори скорее, а то я гулять хочу. «Птицын, ты получил двойку по арифметике. За контрольную. Стыд и позор! Пионер должен хорошо учиться. А ты забыл свою первейшую обязанность…» Ну и дальше такое…
— Зачем же я буду говорить, когда ты уже сам все сказал? И, знаешь, не плохо… — Внезапно Ваня неудержимо расхохотался.
Уж очень не соответствовала поза Степки — он все еще сидел перед тазом на корточках — его назидательному тону. Как всегда, когда Ваня улыбался или смеялся, лицо его стало очень добрым, и, глядя на него, Степа тоже невольно заливисто рассмеялся.
— А кто это тебя так… воспитывает? Мама? — с любопытством спросил Ваня.
«Анна Афанасьевна никогда так нотации не бубнит, — подумал он, — а Степа ясно кому-то подражает».
Степа отрицательно замотал головой, быстро вскочил на ноги и сокрушенно оглядел свою мокрую куртку.
— Мама такое не говорит. Мама кричит: «В могилу меня сведешь! Безотцовщина! Горе мое горькое!» — И, помолчав, деловито добавил: — Сегодня она непременно меня бить будет!
— Как бить? — переспросил с недоумением вожатый.
— Обыкновенно как, ремнем! Не видал разве?
«А где я мог видеть?» — подумал Ваня.
Ни отец, погибший на фронте, ни мать пальцем его не трогали.
«А где же у Степки отец? Тоже на войне убили? А может быть…» — Ваня вспомнил, что Анна Афанасьевна сказала как-то про Птицына: «Нет у него отца, без отца растет. Так неудачно все получилось…» Он подавил вздох внезапно нахлынувшей жалости к Степке. Потом спросил:
— А за что мама тебя бить будет?
— Как за что? — удивился Степка. — А за двойку-то! Ты же ей скажешь, что мне за контрольную двойку поставили!
«Так вот почему Анне Афанасьевне не хотелось вызывать Степину мать! — сообразил Ваня. — Она, значит, знает, что мать его бьет».
— И вовсе я не собирался твоей матери про двойку говорить! — сказал он.
— Правда? — радостно удивился Степа. — Хоть она меня не больно бьет и ремень у нее никудышный, — заговорил он оживленно. — И не боюсь я ее нисколечко. Мне… ее жалко! Она меня бьет, а сама всегда плачет.
— А ты? — вырвалось у Вани.
Но вопрос ничуть не оскорбил Степу.
— У меня слез мало выкатывается. Я только кричу для вида! А ты верно не скажешь?
— Да конечно, нет!
— Ну тогда дело! А двойку-то я исправлю — чего там! Постой, — глянул он на Ваню исподлобья, — а зачем же ты тогда пришел? И сам не воспитываешь и матери, говоришь, не скажешь…
— А кто же все-таки тебя воспитывает? Кто тебе «позор», «стыд», «пионер должен хорошо учиться», ну и всякое такое говорит? Может быть, Петя?
— Ну, что ты! — захохотал Степа. — Петя нас совсем не воспитывал. Петя просто нам про джунгли рассказывал. — И с наивной откровенностью Степа прибавил: — Вот жалко, что не он будет у нас вожатым, а опять ты!
— Я очень плохой вожатый, да? — упавшим голосом спросил Ваня и присел на краешек стула.
— Зачем — плохой. Ничуть не плохой! — удивился Степа и пытливо впился глазами в помрачневшее лицо своего вожатого. — Петя, знаешь, рассказывает как