Василий Шамбаров
Величие Екатерины. Новороссия, Крым, разделы Польши
Посвящаю моей дочке Кате
Глава 1
Комендантская дочка
2 мая 1729 г. в Штеттинском замке кипела непривычная суета. У жены коменданта, Кристиана Августа Ангальт-Дорнбургского, начались роды. Очень тяжелые, ведь и матери было всего 16 лет.
Эта супружеская пара была своеобразной, но и обычной для тогдашней Германии. Иоганна Фредерика происходила из очень знатного рода Гольштейн-Готторпов. Ее прадед Фредерик III был королем Дании. Но семейство разделилось на несколько ветвей, растеряло и делило владения. В младшей захудалой линии отец Иоганны был князь-епископом Любека. К духовенству он никак не относился. Просто лютеранская Реформация упразднила настоящего епископа, и светский правитель епископства продолжал носить такой титул.
Его княжество было крошечным, нищим, и младшую дочь Иоганну он отдал на воспитание крестной, герцогине Браунгшвейг-Люнебургской Елизавете. Этот двор считался богатым, одним из самых блестящих в Германии. Он в полной мере заразился престижными в ту эпоху стереотипами Франции, копируя их по мере сил — непрестанные балы, охоты, театральные представления. Крестная дала Иоганне неплохое образование: для девочек оно заключалось в обучении иностранным языкам, светским манерам, музыке, танцам. Но отец ее умер, Любекское епископство унаследовал брат Иоганны Карл Август. А крестной надо было как-то пристроить воспитанницу, и она выдала 15-летнюю Иоганну за 37-летнего Кристиана Августа.
Он был того же поля ягодой. Князь без княжества. Его старший брат, Иоганн Людвиг, служил управляющим у кузена, князя крошечного Цербста. А Кристиан зарабатывал на хлеб военной лямкой в Пруссии. Начал с капитана, дослужился до генерал-майора, командовал пехотным полком в Штеттине. В общем, для сироты и бесприданницы партия была неплохая.
Правда, у родных Иоганны в это же время открылись совсем уж сказочные перспективы. Ее двоюродный брат Карл Фридрих, герцог Голштинии, женился на дочери Петра I Анне, занял видное место при дворе в Петербурге. А родного брата, князь-епископа Карла Августа императрица Екатерина I выбрала в женихи для своей дочки Елизаветы, и он тоже упорхнул в Россию. Но северные миражи, ярко поиграв, быстро развеялись. Екатерина I умерла. Карл Август не дожил до свадьбы две недели, его скосила эпидемия оспы. Князь-епископом Любекским стал еще один брат Иоганны, Фридрих Адольф. Ну а Карла Фридриха с женой-царевной Меншиков выставил из России на родину. Там Анна Петровна родила герцогу сына, Карла Петера Ульриха, и вскоре преставилась.
Но у Кристиана Августа никаких заманчивых ориентиров даже в помине не светило. Иоанна считала свое положение в браке печальным и унизительным. После феерии Брауншвейга со сплошной мишурой праздников — захолустный Штеттин без всяких развлечений, без светского общества. Она — правнучка короля, а муж — простодушный военный, занятый только службой, строгий лютеранин, немногословный и не склонный поддерживать «культурную» болтовню. И жизнь на жалованье, исключая лишние траты, настолько далекая от ее запросов, от нравов Брауншвейга!
Хотя в монотонной рутине подвижки все-таки были. Муж получил повышение, стал комендантом Штеттина. А Иоганна забеременела, и с этим связались ее собственные мечты — очень скромные, но куда уж тут? Она родит сына, а двоюродный брат мужа, князь Цербста Иоганн Август — бездетный. И его старший брат Иоанн Людвиг бездетный. Но у них-то появится наследник, династия. А значит, откроется возможность, чтобы чины Цербста выбрали на престол ее мужа. Они смогут переехать туда из постылого Штеттина, у них будет хоть микроскопическое, но собственное княжество.
Штеттинский замок
Но родился не мальчик, а девочка. Назвали пышно, София Фредерика Августа — собрали имена трех тетушек в надежде на их покровительство. Хотя от души радовался только отец. Для матери дочка расстроила ее замыслы. Да и измучила при родах — лечиться пришлось 4 месяца. Отсюда у Иоганны выработалось чуть ли не неприязненное отношение к девочке, в семье ее звали Фикхен («маленькая Фредерика»). А вот родившийся через полтора года сын Вильгельм Кристиан Фридрих стал любимцем матери, в нем Иоганна души не чаяла.
В знатных семьях в те времена сами родители мало общались с детьми, отдавали их на попечение нянек и гувернанток. Мать поручила Фикхен своей компаньонке фон Хохендорф — то ли приживалке, то ли жене гарнизонного офицера, выбранной Иоганной скрашивать времяпрепровождение. Она себя не особо утруждала нежностями. Действовала командами, на что Фикхен отвечала открытым сопротивлением и редким упрямством. Возможно, фрау Хохендорф строгостью старалась угодить матери — та вообще лучшим педагогическим средством считала затрещины и не скупилась на них. Нетрудно понять, что дочерней любви это не способствовало.
Видимо, отец оценил, что дело неладно. Когда Фикхен было два годика, нанял ей гувернантку, и даже, как было модно, француженку. Эмигрантку-протестантку Магдалину Кардель. Она сразу привязала к себе ребенка, сменив «кнут» на «пряник» — в прямом смысле, поощряя послушание сахарком, вареньицем и испортив девочке зубы. Хотя Магдалина тоже не обременяла себя воспитанием. Уводила Фикхен гулять на улицы или в городской сад, где чесала язык со знакомыми, кокетничала в поисках жениха. А девочке предоставляла свободно резвиться с детьми простонародья — и тут-то натура Фикхен проявила себя. Она росла озорной, боевой, неугомонной. Не наигравшись на прогулке, дома в постели скакала верхом на подушке. Чуть не вынула себе ножницами глаз. Опрокинула на себя шкаф с игрушками, и думали, ей конец. Но дверцы оказались отперты, при падении распахнулись, и шкаф лишь накрыл девочку, не причинив вреда.
Родителям такое поведение было никак не по нутру, но Магдалина научила Фикхен важному искусству — нравиться тому или иному человеку. Представать перед ним такой, как ему хотелось бы. Это было не лицемерием, а как бы естественной игрой, светской манерой. Менять маски в зависимости от того, с кем общаешься. Подобная черта стала частью натуры Фикхен, пригодилась ей в будущем, когда она уже стала императрицей. Ну а пока она зорко подмечала, чего от нее ждут. Играла одну роль для матери, избегая оплеух. А другую для отца [1, с. 78–79].
Впрочем, его-то девочка боготворила. Добродушный, прямой, справедливый, но и начитанный, умеющий вдруг сказать что-то интересное. В нередких спорах и трениях между родителями Фикхен всегда молчаливо принимала его сторону. А «служба», которой он отдавал себя полностью, стала и для нее