Для матушки интересы мужа и провинциальная нищета были тесными и чуждыми. Она придумала отдушину. Стала ездить в гости к многочисленным родственникам по всей Германии. Останавливалась надолго, на несколько месяцев — там, где можно вращаться в «культурном» обществе, изысканно поесть, потанцевать, посидеть в театрах. В Брауншвейге у нее осталось много подруг, и в одну из поездок туда в 1733 г. она взяла четырехлетнюю дочку. А та опозорила мать. В это время Брауншвейг посетил король Пруссии Фридрих Вильгельм. На торжественном приеме девочка, как ее научили, сделала перед ним реверанс, а потом побежала к взрослым и громко спросила: «Почему у короля такой короткий костюм? Он ведь достаточно богат, чтобы иметь подлиннее» [2].
Фридрих Вильгельм посмеялся, но обиделся — его по всей Европе честили скупердяем. Называли и «королем-солдатом». Потому что французскую заразу роскоши он отверг. Расходы двора сократил до минимума, оставив лишь 8 слуг. Пресек увлечение французскими модами, манерами, языком, искоренял и французское вольнодумство, утверждая культ «прусской добродетели». Это вызвало раздоры даже в королевской семье — с женой, дочкой английского короля Георга, с сыном Фридрихом. Тот увлекался музыкой, танцами, французской культурой и философией. Вступил в тайную переписку с Вольтером — тогдашней звездой европейской мысли.
Влечение Фридриха к «свободам» дошло до гомосексуализма, а от «тирании» отца он решил сбежать в Англию. Замысел пресекли, Фридрих очутился в тюрьме. Его сообщника и партнера Катте обезглавили у него на глазах. А самого Фридриха от суровых наказаний спасло только заступничество прусских вельмож и иностранных послов, в том числе российского. С этим, кстати, и был связан визит короля в Брауншвейг. Желая перевоспитать сына, Фридрих Вильгельм назначил его командовать полком и сосватал ему в жены брауншвейгскую принцессу.
Для матери наивный вопрос Фикхен стал лишним поводом недовольства. Иоганна признавала ее дерзкой, гордой, невоспитанной. По-своему «смиряла», при встречах со знатными дамами заставляла целовать у них край платья. Постоянно внушала девочке, будто она уродина и дурнушка и в жизни ей нечего рассчитывать на достойное положение. Фикхен отчасти ей поверила, однако сделала собственные выводы. Как раз из уроков Магдалины о полезности «нравиться». А если не внешностью — значит, умом, способностью заинтересовать собеседника.
Она стала любознательной. Жадно ловила новую для нее информацию в разговорах образованного отца. Помогла и перемена в детских комнатах. Магдалина Кардель добилась своего — подцепила жениха. А на место гувернантки вместо себя пристроила младшую сестру Елизавету, дети называли ее Бабет. Она поначалу не понравилась Фикхен: исчезли лишние ласки, сладкие призы за успехи в учебе и послушание. Но Бабет оказалась прирожденным педагогом.
Она много читала, и воспитаннице сумела привить любовь к чтению. Мало того, подметив наклонности Фикхен, возвела книги в ранг главного стимула и удовольствия. Девочка их получала в награду. По окончании уроков воспитанница занималась шитьем, вязанием, плетением кружев. А гувернантка читала. Если была довольна поведением и уроками, то вслух. Если нет — про себя, это было наказанием, и очень действенным.
Мирок Штеттинского замка был тесным. Несколько слуг, чиновников. В 1736 г. помощник отца Больхаген заглянул поболтать в детские комнаты. Развернул газету, обсуждая новость: троюродная сестра Фикхен, Августа Саксен-Готская, вышла за наследника британского престола. Говорил Бабет: «Эта принцесса была воспитана гораздо хуже, чем наша; да она совсем и некрасива, и однако вот, суждено ей стать королевой Англии. Кто знает, что станется с нашей». Обратился к Фикхен с наставлениями, какие добродетели надо иметь, чтобы носить корону, если вдруг выпадет такой случай. А 7-летнюю девочку слова чиновника вдруг подняли в собственных глазах. Мечта о каких-то призрачных коронах засела в голове, стала предметом мысленных игр.
Хотя в том же году жизнь Фикхен зависла на волоске. Добрую половину года в замке было холодно. Протопить каменную махину было слишком дорого. По вечерам жались к каминам, холод в спальнях представлялся нормальным — следовало быстрее юркнуть под перину. Гуляли и жуткие сквозняки. По утрам и вечерам детей дисциплинированно строили на коленях на молитвы, и однажды во время их чтения Фикхен зашлась раздирающим кашлем, упала на бок, лишь тогда обнаружили, что ее лоб и щеки горят.
Ее перенесли на кровать, и три недели она пролежала с воспалением легких. В забытьи, в жару, надрываясь от кашля. Такая смерть в XVIII в. была бы обычной. Почти каждая семья хоронила в малолетстве нескольких детей. У Кристиана Августа и Иоганны тоже умерли дочка Августа, старший сын Вильгельм Кристиан — но родился второй, Фридрих Август, на которого и перенесла мать свою любовь. А Фикхен все-таки выжила. Но когда смогла подняться, родители и слуги ужаснулись. Она пролежала все три недели на одном левом боку, и на нем образовалась впадина. Правое плечо стало выше левого, позвоночник искривился зигзагом.
В Штеттине даже не было врача. Позвали единственного «медика», местного палача. Без него, в отличие от врачей, германский город не мыслился, он был должностным лицом магистрата. Но в Штеттине «по совместительству» он был и костоправом. Лечение он назначил своеобразное. Каждое утро и обязательно натощак служанка должна была натирать девочке плечо и позвоночник собственной слюной. А палач изготовил корсет с лентой-повязкой на правое плечо и руку. Его нельзя было снимать ни днем, ни даже на ночь. Его Фикхен носила 3 или 4 года. Именно тогда она приобрела прямую величественную осанку, которую описывали потом у Екатерины II. Вынужденно оборвались и бурные игры с городскими детьми, где она ловкостью и темпераментом не уступала мальчишкам. Заменились на уроки с Бабет, рукоделие, книги. Через гувернантку Фикхен познакомилась с произведениями Мольера, Расина, исторической литературой, поэзией.
Закону Божьему ее наставлял суровый лютеранин, полковой пастор Вагнер. И с ним-то у девочки возникли проблемы. Ее живой ум жаждал во всем разобраться, и она замучивала пастора, требуя досконально объяснить, что такое первозданный «хаос» или «обрезание». Вступала в жаркие споры — разве это справедливо, что достойнейшие люди древности, Тит, Марк Аврелий и др., осуждены на вечные муки, поскольку были не крещеными? Вагнер выходил из себя. Настаивал высечь строптивицу. Бабет вежливенько спустила наказание на тормозах. У французских протестантов-гугенотов отношение к религии было мягче, чем у немецких лютеран, и она внушила девочке — нельзя бодаться с почтенным пастором, надо подчиниться его мнениям. Фикхен поняла, для нее это было знакомым искусством «нравиться». Стала молча кивать.
Но пастор вдобавок любил красноречиво расписывать адские мучения, Страшный суд с назиданиями, насколько трудно человеку спастись (и с явными намеками