Сеанс, как и предыдущие, прошел в полумраке свечей. Я, как всегда, играл роль переводчика, направляя Калеба и управляя стуками под столом. Вызвали духа Александра III. И он, как и ожидалось, подтвердил мои аргументы, ничтоже сумняшеся, заявил, что в следующем году Англии будет не до России и дальше продолжил туманно: «а если захотите посчитаться — смотрите в сторону Южной Африки». Перед тем как исчезнуть, дух отца напугал Николая, произнеся зловещее предостережение — берегитесь бомбистов, они снова поднимают голову. Царь вздрогнул, его лицо побледнело, а глаза расширились от ужаса.
После сеанса Никса потребовал у меня объяснений. Я развел руками — все было предельно ясно. Если мы в ссоре с Англией, а это сейчас представляется неизбежным, они начнут давать деньги революционерам. А наши тузы из наиболее обделённых кругов — старообрядцев, евреев — будут рады помочь в этом деле. Плюс нерешенный земельный вопрос, который создает огромный пылающий человеческий «навес». Шутка ли… По разным оценкам от двадцати до тридцати миллионов «лишних» людей в центральной России. Промышленность их переварить не может, переселенческой программы никакой нет… Я произнес это, глядя Николаю прямо в глаза, стараясь придать своим словам максимально убедительный тон. Он слушал, его лицо было сосредоточенным, он был буквально готов записывать мои откровения.
— У вас есть какие-то конкретные факты? — спросил Николай, закурив и проигнорировав тему земельного вопроса
— Нет, но будут, — утвердительно заявил я, — особенно если дадите разрешение реформировать МВД. Сдается мне, там мышей не ловят.
Николай напрягся, закурил, его лицо сделалось мрачным. Он понимал, что я прошу не просто реформу, а фактический контроль над одним из ключевых ведомств империи. И это не могло не вызвать у него беспокойства.
— Стоит ли злить Дурново? — произнес он, его голос был тихим. — МВД — это его епархия. А Иван Логгинович Горемыкин — его креатура.
— От старой гвардии вашего батюшки все равно рано или поздно придется избавляться, — спокойно ответил я, понимая, что бью в самую болевую точку. — Мир меняется. Страна тоже должна меняться. Старички не тянут. Нужны молодые, решительные…
Разговор кончился ничем. Николай опасался трогать высших чиновников, назначенных его отцом. Его слабость, его нерешительность, его нежелание идти на конфликт — все это, как я понимал, было частью его натуры, и изменить ее было невозможно. Но тем не менее, его мотыляние туда-сюда просто бесило! Зашел один чиновник в кабинет — Николай соглашается с его докладом. Другой попал на прием, с противоположным мнением? Царь моментально «перекрасился». И как тут работать⁇
* * *
Ситуация в Великом княжестве Финляндском, несмотря на всю мою уверенность в ее неизбежном и «благотворном» исходе, зависла в шатком равновесии. Единственным осязаемым плюсом оставалось то, что удалось сплавить вместе с гвардией Великого князя Владимира Александровича, который, как я узнал из донесений, теперь энергично мотался по фьордам, давил восставших. Это занимало его, отвлекало от петербургских интриг и давало мне некоторую передышку. Но сама проблема Финляндии, как я осознавал, была куда глубже, чем просто внешнеполитический конфликт или внутренние беспорядки. Это было, в сущности, отражением главной проблемы Российской империи — того самого «болота» чиновников, которые не хотели ничего делать, ни за что нести ответственность. Дурново, Горемыкин и их многочисленные ставленники, словно спрут, вросли в чиновничью среду, опутали ее своими щупальцами, создав систему, в которой любое движение, любое изменение сталкивалось с глухим сопротивлением. Саботаж был повсюду: денег в бюджете, выделенных на переброску армейских частей в Хельсинки, поданных, как учение, постоянно не хватало — они, словно песок сквозь пальцы, утекали в неизвестном направлении. Чиновники ехать в Хельсинки, дабы восстанавливать там управление, всячески отказывались — никто не хотел тащиться в эту неспокойную, промерзшую губернию, где любое действие могло обернуться неприятностями. Это была трясина, и я понимал, что вытащить из нее страну быстро, одним решительным рывком, было невозможно. Требовалось время, медленная, кропотливая работа. Единственный, кто радовал — генерал Бобриков. Вот кто развернулся по-полной, давя везде, где можно финский сепаратизм. Но, как говорится, один в поле не воин. Да и на штыках не сильно посидишь. Нужна морковка. Железные дороги, дешевое зерно… Но на все это нет денег в бюджете. Замкнутый круг.
Поэтому я взял паузу. Отложил финский вопрос в сторону, решил заняться другими, не менее важными делами, которые требовали моего непосредственного внимания и, главное, не были связаны с этим гнетущим, беспросветным болотом. Мои мысли постоянно возвращались к Нью-Йорку, к Джону, к его крошечному личику, покрытому пятнами ветрянки. Сын уже давно выздоровел — о чем мне сразу отписал Кузьма, но мне он почему-то представлялся и даже снился именно таким. Чувство вины за то, что я оставил его одного, терзало меня, не давая покоя. Я еще я устал от бесконечных интриг, от лицемерных улыбок придворных….
В тот же вечер, когда сумерки уже сгустились над Царским Селом, я направился к Александре Федоровне. Она сидела в своем будуаре, в шейном корсете, освещенном мягким светом электрических ламп. Царица я застал ее за вязанием — тонкие спицы мелькали в ее изящных пальцах, создавая узор на небольшой детской кофточке. Она подняла на меня глаза, слегка улыбнулась.
— Граф. Заходите. Я так рада вас видеть.
Я опустился в кресло напротив, чувствуя, как усталость последних дней наваливается на меня. Мне не хотелось говорить о политике, о Финляндии, о пророчествах. Мне хотелось простого человеческого тепла, понимания.
— Ваше Величество, — начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал максимально искренне. — Я, признаться, тоже очень устал. Эти бесконечные интриги… Его величеству нашептывают про меня разное — даже стыдно пересказывать все это…
Я сделал паузу, затем, будто набравшись смелости, продолжил:
— Я так давно не видел своего сына, Джона. Он, бедняга, недавно переболел ветрянкой. Мое сердце не находит покоя, когда я нахожусь так далеко от него. Я скучаю по нему, да и мои американские дела требуют внимания. Банк, завод в Детройте… Я планировал, после рождественских праздников, если вы не возражаете, уехать в Штаты. Наверное, я не очень готов к дворцовой жизни. Да и Менелик захандрил. Ему тяжело дается русская зима.
Схема с отъездом сработала в истории с Гессе, сработает и сейчас.
Александра Федоровна внимательно слушала, ее спицы замерли в воздухе. Она отложила вязание, на ее лице отразилась целая гамма эмоций — от удивления до тревоги.
— Вы снова хотите уехать? Но как же… как же мы без