— А теперь, — произнес я, — давайте попробуем с русским оружием.
Мне принесли два нагана. Я взял их в обе руки. Эти револьверы были для меня непривычны, их баланс, тяжесть, спусковой механизм — все это отличалось от моего Кольта. Я выстрелил. Результаты были сильно хуже. Пули легли в круг, но уже не в самый центр, а ближе к краям. Но стрельба по-македонски, с двух рук, все-равно впечатлило окружающих. Все немедленно захотели попробовать. А ведь я еще мог показать трюки в движении — с перекатами и прочее. Я такое треннировал на мельнице в Джексон-Хоуле.
— Господа! — сообразил раскрасневшийся Николай — Почему бы нам не устроить в подвале дворца тир?
* * *
Вечер закончился в объятиях Станы. В концертном павильоне ей сделали настоящий будуар, копию дворцового на Каменноостровском. Такие же низкие отоманки, туалетный столик, зеркала… Она, прижавшись ко мне, шептала что-то неразборчивое, ее пальцы нежно гладили грудь.
— Ты мой герой! Я узнала новое слово от Аликс. Ганфайтер. Меткий стрелок с Дикого Запада.
Я обнял ее крепче, чувствуя тепло ее тела, ее желание. В ее глазах, сияющих в полумраке, я видел не просто страсть, а что-то большее — любовь. Она ради меня была готова на все, о чем собственно и призналась после ужина.
— От тебя так возбуждающе пахнет порохом!
— Никакого одеколона не нужно — засмеялся я
Остаток вечера прошел в чувственных ласках, в шепоте, в прикосновениях, которые стирали все грани между долгом и желанием, между политикой и интимностью. Мы были вдвоем, в нашем маленьком мирке, где не было ни императоров, ни генералов, ни террористов, ни спиритических сеансов — только двое, растворившихся друг в друге.
Глава 8
Первого декабря полыхнуло в Финляндии. Это не стало для меня откровением или чем-то неожиданным — cлишком много скопилось противоречий, слишком долго власти закрывали глаза на зреющий нарыв, который теперь прорвался гноем на поверхности. За день до этого, тридцатого ноября, был опубликован указ, за подписью Николая. В нем, сухим, казенным языком говорилось о приостановке действия конституции Великого княжества, о роспуске Сейма, о прекращении работы финских таможен и обращении марки. И вот тут случился акт саботажа. По-другому это не назовешь. В отдельном постановлении совета министров был установлен курс обмена на рубли, оказавшийся невыгодным для большинства населения, а сроки были до неприличия короткими, не давая времени ни на малейшую адаптацию к новым условиям.
Финны, разумеется, повалили на улицы. Тысячи людей заполнили площади и бульвары Гельсингфорса. Протест был мирным, пока еще лишенным агрессии, но все это предвещало гражданское неповиновение. Однако, как это часто бывает, нашлись те, кто решил воспользоваться ситуацией. Молодой студент первокурсник, выстрелил из пистолета в губернатора, когда тот выходил из офицерского собрания в Гельсингфорсе. Пуля не попала в Бобрикова, но этот выстрел, прозвучавший в тишине протеста, напугал власти. В принципе мы были готовы к этому — объявили военное положение в финской губернии, начали переброску войск.
Казалось бы, сколько было совещаний, месяц на подготовку, на детальную проработку логистики, на обеспечение всего необходимого. Но все по пословице — было гладко на бумаге, да забыли про овраги. Отсутствие опытных командиров, безалаберность исполнителей, бюрократическая волокита — в итоге флот провалил все сроки.
Нас спасло лишь то, что протест, по большей части, оставался мирным. За исключением нескольких вспышек насилия в Васа и Аулу, где была попытка устроить «парижскую коммуну» с баррикадами на улицах, стрельбой, столицу удалось быстро взять под контроль. В Гельсингфорсе ввели комендантский час, и город, до этого бурлящий от протестов, замер в ожидании. Но это было лишь затишье перед бурей. Началось противостояние «тяни-толкай», гражданское неповиновение, которое было куда более опасным, чем открытые бунты. Налоги не платились, государственные чиновники не выходили на службу, система управления оказалась парализованной, превращаясь в бессмысленный механизм. Пришлось вместе с войсками перекидывать часть государственного аппарата, чтобы хоть как-то восстановить работу различных ведомств. Охранять его, полностью менять кадровый состав полиции, таможни и прочих структур — все это требовало огромных усилий, времени и ресурсов.
Через неделю, по моей указке, Николай подписал манифест, в котором разъяснял причины, почему невозможно в императорской России существование нескольких видов государственного устройства. Документ был выверен, аргументирован, лишен лишних эмоций, но его суть была предельно ясна: империя должна быть единой, и любые попытки сепаратизма или обособления будут пресекаться. Этот манифест, как я знал, должен был стать официальной позицией России на международной арене, попыткой оправдать свои действия перед европейскими державами.
Разумеется, соседи возбудились. Европа, всегда пристально следившая за Россией, не могла остаться в стороне. Германия, как и ожидалось, прошла тест на проверку на лояльность, ограничившись дежурной озабоченностью. Их реакция была сдержанной, почти формальной, что лишь подтверждало мои предположения. Франция и Австро-Венгрия, напротив, высказались более жестко. Они потребовали вернуть устройство Финляндии к прежнему, конституционному порядку, выразив свое недовольство действиями России. Это, кстати, стало отличным поводом устроить «порку» заносчивым галлам. Мне давно хотелось поставить их на место и теперь для этого был идеальный момент.
Был вызван французский посол. Ему, в мягких, но предельно ясных выражениях, был сделан прозрачный намек — Россия не держится, как прежде, за оборонный союз, заключенный несколько лет ранее. Продолжите в том же духе, начнем дружить с Германией. Это должно было отрезвить Париж, заставить его задуматься о возможных последствиях их слишком жесткой позиции.
Хуже всего обстояли дела с главным нашим соперником — Англией. Эти и вовсе отозвали своего посла для консультаций, что было крайне серьезным дипломатическим демаршем. Объявили, что готовят эскадру для крейсирования в Балтийском море. «Флот присутствия». Очевидно, это могло случиться только после окончания зимы и зимних штормов — до этого момента, как я понимал, у нас было время. Однако Николай, тем не менее, сильно испугался. Он был готов дать заднюю и отступить. На него влиял глава комитета министров Дурново, ярый англофил, который постоянно нашептывал царю о неминуемых катастрофах. Этим настроениям поспособствовало и гневное письмо королевы Виктории, которая лично выразила свое недовольство действиями России в Финляндии. Николай метался, не зная, что делать, его лицо было изможденным, а глаза полны страха. Совещание за совещанием, доклад за докладом…
Мне стало ясно, что настало время для нового, решающего сеанса. Я немедленно мобилизовал Калеба, Аликс и Стану. Последняя буквально «пасла» царицу, действуя через нее на Николая. Мы были «массивным постаментом», под тяжелым, качающимся памятником. Подпирали императора,