Ее саму с фрейлинами и супругу Сергея Александровича — Великую княгиню Елизавету Федоровну — я обнаружил в сиреневой гостиной. Комната, отделанная шелковыми обоями нежно-лилового цвета, была залита мягким светом, льющимся из высоких окон. Камин, сложенный из белого мрамора, уютно потрескивал, отбрасывая на стены причудливые тени. Елизавета Федоровна, в муаровом платье с серебряной вышивкой, сидела у рояля, ее тонкие пальцы порхали над клавишами, извлекая из инструмента нежные мелодии Шопена.
И в этот момент мой мир перевернулся. Я замер на пороге, пораженный ее очарованием. Это была, без сомнения, самая красивая женщина двора. Точеная фигура, аристократические черты лица, словно у античной статуи… Ее волосы были уложены в сложную прическу, а глаза — небесно-голубые, с длинными ресницами — казались бездонными, полными какой-то неземной грусти. Кожа, словно фарфор, светилась в полумраке, длинные, тонкие пальцы, казались продолжением клавиш рояля. Она была воплощением грации, нежности, какой-то внутренней чистоты, которая проникала в самую душу. Мое сердце пропустило один удар, другой, а затем забилось с удвоенной силой, словно пытаясь вырваться из груди. Я чувствовал, как они — моя душа и ее мелодия — плывут по волнам музыки, не в состоянии оторвать глаз от нее.
Наконец, ноктюрн закончился и меня представили Великой княгине. Ее улыбка была нежной и чуть печальной, но она немного покраснела, когда я целовал руку. У нас завязался светский диалог.
— Граф, — произнесла она, ее голос был мягким, с легким немецким акцентом, — я много слышала о вашем необыкновенном друге. О господине Менелике. Расскажите о нем.
— Он — дар небес, Ваше Высочество, — привычно ответил я. — Его дар… он способен приоткрыть завесу над тайнами бытия.
— Я слышала о нем такие вещи, которые… которые трудно объяснить с точки зрения религии или науки, — продолжала она, слегка склонив голову, ее взгляд стал еще более пытливым. — Неужели это действительно… голос духов? Или это нечто иное?
Ее тонкий ум, способность задавать столь деликатные, но глубокие вопросы, производили на меня неизгладимое впечатление. В ее словах не было ни тени осуждения, лишь искренняя, но очень осторожная, едва уловимая скептичность. И, конечно, ее запах — тонкий, нежный аромат фиалок, который — окончательно пленил меня. Я пропал. Такая женщина никогда не будет моей. Поняв это, я постарался максимально быстро свернуть общение. Зачем мучаться? За что получил «выговор» от императрицы. Я оказался букой и нечутким человеком, который уделил мало внимания княгине.
На званом ужине, который последовал за этим, я наблюдал за ними — за Сергеем Александровичем и его женой. Он сидел рядом с ней, его лицо было каменным, а взгляд — холодным и равнодушным. Ни единого слова, ни единого прикосновения, который мог бы выдать тепло или привязанность. Лишь редкие, сухие фразы, оброненные сквозь зубы, словно дань этикету. Елизавета Федоровна отвечала ему с той же сдержанной вежливостью, ее улыбка была натянутой, а глаза — печальными. Я отчетливо понимал: эта женщина несчастна и она не заслуживает подобной судьбы.
Уже после ужина, когда гости начали разъезжаться, я запросил у Картера досье на семейство московского генерал-губернатора. Тот как всегда, был на высоте, и уже через час на столе лежала подробная папка с интересующими меня сведениями. Выяснилось много любопытных вещей. Супруги поселились в разных спальнях — их совместная жизнь давно превратилась в формальность. Великая княгиня сразу после ужина, не дожидаясь никого, отправилась в дворцовую церковь на молебен. Ее благочестие, ее вера — все это, как я понимал, было для нее единственным утешением в безрадостной жизни.
Главным конфидентом и правой рукой Сергея Александровича был молодой офицер Петр Карцев. С ним князя связывала самая тесная дружба. Если не сказать больше.
Я сидел в своем кабинете, пролистывая документы и обдумывая ситуацию. Возможно, нетрадиционная ориентация московского градоначальника, о которой шептались при дворе, была той самой причиной, по которой он не мог дать жене ни любви, ни тепла, ни простого человеческого счастья. Или, быть может, это было что-то иное, более глубокое, более темное, что скрывалось за его безупречной маской.
Мои глаза вновь скользнули по досье. Детали, касающиеся их брака, были скупы, но красноречивы. Обвенчались в 1884 году, вскоре после ее приезда в Россию. Отсутствие детей — еще одна деталь, которая лишь усиливала ощущение безысходности. Для женщины этого времени, особенно для принцессы, отсутствие наследников было тяжким бременем, источником постоянного давления и скрытых укоров. Елизавета, должно быть, страдала от этого еще сильнее, чувствуя себя неполноценной, неспособной исполнить свое главное предназначение.
Моя рука легла на парадную фотографию, вложенную в досье. На ней Елизавета Федоровна была запечатлена в полный рост, в скромном, но элегантном платье, с букетом белых лилий в руках. Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, а на лице читалась легкая, едва уловимая печаль. От этой фотографии, казалось, исходила какая-то особая аура — чистоты, благородства, но в то же время и глубокого, невысказанного одиночества.
Я вспомнил ее руки, порхающие над клавишами рояля, ее тонкий профиль, ее голос, задающий вопросы о Менелике. Нет, прочь такие мысли…
Я закрыл досье. Надо заняться чем-то материальным, приземленным. От любовного безумия можно легко сойти с ума! В корреспонденции лежали письма из Франции — в больших конвертах были вложены чертежи самолета Авион 4. Клемент Адер уже сделал центроплан, обдул его в аэротрубе. Инженер расточал мне комплименты за идею закрылков, руля управления и стабилизаторов. По всему выходило, что как только француз получит легкие бензиновые моторы, он может совершить первый в истории полет. Адеру горело. Он предлагал поднять Авион 4 на паровых двигателях от 3-й модели. Что я тут же запретил под предлогом опасности для пилота. И предложил разобрать и привезти центроплан в Россию. Первый испытательный полет должен произойти в Питере. Или его окрестностях. Как основной инвесторв всего проекта, я был уверен, что француз ко мне прислушается.
* * *
На следующий день, я сделал «ход конем». Предложил Николаю отправиться с столь любимое им паломничество. Он мог дать слабину, нужно было взять паузу.
— Ваше Величество, — произнес я за завтраком, когда нам уже подали кофе, — Идет рождественский пост, а эти святые дни. Сейчас душа стремится к очищению, к уединению. Может быть, Его Величество, вместе с августейшей супругой и детьми, отправится в Александро-Свирский монастырь? Там можно будет помолиться о спасении России, о мире… Тем более, после всех этих событий!
Николай, утомленный интригами, спорами и государственными делами, с удовольствием ухватился