— Все детали, господа, — закончил я, — будут вам переданы через моих секретарей. Ваши корреспонденты на Дальнем Востоке должны начать действовать уже сегодня — жду их репортажей в ваших газетах. Мы должны действовать быстро и решительно.
На этом я завершил свою речь. Редакторы, словно по команде, поднялись, их лица выражали готовность к работе. Они поклонились и один за другим покинули зал.
* * *
После того как я умело подогрел общественное мнение в отношении Китая и угроза с Востока, казалось, обрела плоть и кровь в сознании Николая, я понял — момент настал. Именно сейчас можно «пробить» манифест об усовершенствовании государственного устройства. Николай под полным контролем, оппозиция великих князей слаба, среди чиновников полный разброд и шатания.
Я подготовил проект манифеста — документа, чья суть должна была изменить Россию до неузнаваемости. В нем говорилось об ответственном правительстве, подотчетном избранному Сенату, о равенстве всех сословий перед законом, о свободе слова, партийных собраний и вероисповеданий. Последние три пункта, я прекрасно понимал, были явно не проходными. Российская власть, ее вековая инертность и самодержавная спесь, не была готова к таким радикальным изменениям. Я и включил их в текст лишь для торговли, заранее зная, что от этих требований можно будет безболезненно отказаться, сохраняя при этом видимость прогрессивности и открытости. Это была тонкая игра, где каждая фраза, каждое слово имело свой вес и свою цель.
Ломать Николая пришлось весь январь. Это был изнурительный, поэтапный процесс, больше напоминающий ювелирную работу, чем политическую интригу. Я начал с Александры Федоровны. Мы с Менеликом, словно заправские актеры, в течение нескольких дней обрабатывали ее, играя на ее страхах за судьбу детей, за будущее династии, за саму Россию. Духи рассказывали ей о грядущих потрясениях, о неизбежности перемен, о том, что лишь сильное и ответственное правительство сможет уберечь империю от грядущей катастрофы. Менелик, облаченный в свой индиговый балахон, с золотым анком на груди, вещал о пророчествах, о знаках свыше, о необходимости прислушаться к голосам предков. Пожалуй, он выдал свое лучшее выступление за все время, даже пришлось поплакать в полный голос. Императрица сломалась быстро, тут же стала нашим самым верным союзником в отношении манифеста.
После того как Александра Федоровна была полностью убеждена, мы втроем — я, Менелик и императрица — принялись за царя. Это было похоже на осаду крепости, где каждый день приносил новые штурмы и новые отступления. Николай метался, сомневался, его лицо было изможденным от бессонницы и внутренних терзаний. Он, как истинный монарх, верил в незыблемость своей власти, в ее богоизбранность. Идея поделиться ею, даже в ограниченном виде, казалась ему кощунственной, предательством памяти предков.
Пришлось дважды «вызывать» дух покойного отца, Александра III и один раз деда — Александра II Который собственно первым хотел дать народу конституцию. Но не успел — был убит народовольцами. Каждый сеанс проходил в полумраке Палисандровой гостиной, где я, словно дирижер, управлял каждым стуком столика, каждым вздохом Менелика. Дух сначала отца, а потом и деда, говорил о грядущих бедствиях, о необходимости укрепить трон, о том, что лишь сплочение всех сил общества помогут Россию преодолеть все грядущие бури двадцатого века. Я умело убеждал Николая, что изменения никак не затронут основы монархии, что его сакральный статус останется незыблемым, а ответственность за повседневное управление ляжет на плечи правительства. Ну и разумеется, новый Сенат и правительство станут опорой трона, а не его противниками. В чем, кстати, я сильно сомневался. Если в Сенат пройдут левые…
Собственно, именно об этом меня прямо спросил Николая во время одного из перерывов между сеансами.
— Ваше Величество — прямо я ответил помазаннику — В манифесте ни слова о создании партий в стране. В Сенат избираются по губерниям, отдельными указами введем цензы, которые позволят нам отсечь неугодных от государственного управления.
Но Николай до последнего сомневался. Его привычка к власти, его убеждение в собственной правоте, его страх перед неизвестностью — все это сковывало его, не давая принять окончательное решение. Он перечитывал манифест снова и снова, его пальцы, до этого уверенно сжимающие перо, теперь дрожали. Я видел, как сильно он мучился, как боролся со своим внутренними «демонами». Я даже почувствовал к нему легкую, мимолетную жалость, понимая, что это решение дается ему с неимоверным трудом.
Финальную подпись он поставил перед самым отъездом в Беловежскую Пущу, где он намеревался стрелять зубров. Его лицо было бледным, осунувшимся, глаза — красными от недосыпа. Он, словно в забытьи, быстро расписался, не глядя, и, передав мне документ, поспешно вышел из кабинета, словно пытаясь убежать от собственной решимости. Главный шаг был сделан.
Глава 17
Манифест об усовершенствовании государственного устройства был опубликован 1 февраля 1899 года. Собственно, именно так, по дате, а не по названию, он и вошел в историю. Чтобы документ не перехватили по дороге, редакторов газет сначала срочной телеграммой вызвали в Царское село, там дали ознакомиться, проникнуться, даже припасть к ручке Александры Федоровной, которую я попросил поприсутствовать на встрече для важности. После чего, под охраной людей Картера, я отправился по типографиям. Там каждому наборщику, под подпись давалась копия, приставлялся агент из дворцовой полиции. И ни одного редактора я не отпустил — мигом бы слили информацию на сторону. Так и путешествовали по всем адресам вместе со мной.
Объехав все типографии и убедившись, что процесс запущен, откатить его обратно уже невозможно, я дал свободу газетным начальникам и сразу отправился к Куропаткину. Военный министр жил в собственном доме на Таврической улице. Охрана сначала не хотела меня пускать — уже наступил поздний вечер, почти ночь, а тут вдруг какой-то граф ломится в двери. Наконец, переданная визитка сработала и меня пустили внутрь, провели в кабинет министра. Тот в халате, заспанный и злой от того, что его разбудили, сидел за столом.
— Граф! Поздновато для визитов — Алексей Николаевич все-таки встал, пожал мне руку. Мы были представлены на одном из балов, но близкого знакомства не водили.
— Чрезвычайные обстоятельства — пожал плечами я, подал Куропаткину манифест. Тот предложил мне присесть, вернулся обратно за стол, начал изучать документ. Надо отдать должное