— Граф, — произнесла она, ее голос был мягким, с легким немецким акцентом, — вы как раз вовремя. Я только что дочитала эту удивительную книгу. Здесь говорится о том, как важно для правителя прислушиваться к голосу своего народа, к его чаяниям. И это очень созвучно с нашим сегодняшним днем.
Я посмотрел на обложку. Дао Дэ Цзин! Перевод китайского философского трактата. Ничего себе… Я подошел ближе, опустился в кресло напротив, стараясь не нарушить тонкую ауру покоя, что витала вокруг нее. В ее словах не было ни тени осуждения, лишь глубокая, вдумчивая интонация, словно она делилась со мной сокровенными мыслями.
— Мне кажется, — продолжила она, слегка склонив голову, — что народ сейчас ожидает перемен. Манифест, который подписал Его Величество, произвел глубокое впечатление на всех. Но… но я боюсь, что многие из этих ожиданий могут оказаться напрасными. Не будет ли общество разочаровано?
Это был тот самый вопрос, что меня волновал больше всего. За большими надеждами всегда идет недовольство.
— Вы имеете в виду, — осторожно начал я, — что сам манифест не является панацеей? Что он лишь первый шаг на долгом, сложном пути?
Елизавета Федоровна кивнула, ее взгляд скользнул по окну, за которым медленно кружились снежинки, создавая на стекле причудливые узоры.
— Именно так. Я, признаться, немного растеряна. Сергей Александрович, крайне недоволен. Он считает, что эти изменения подрывают устои, ведут к хаосу. Он очень настойчиво убеждал меня поговорить с Аликс, убедить ее…
Она запнулась, не закончив фразу, но ее взгляд, полный печали, выражал все без слов. Я понял, что ей не по душе эта роль, что она не хочет быть инструментом в чьих-то руках, тем более в руках своего мужа.
— Простите, Ваше Высочество, — произнес я, опасаясь, что нас могут подслушивать — что прерываю вашу мысль, но мне кажется, что нам стоит прогуляться по парку. Воздух свеж, а снег, что выпал ночью, сделал Царское Село по-настоящему сказочным. Это поможет нам немного отвлечься от дворцовой суеты, поговорить… более откровенно.
Елизавета Федоровна слегка улыбнулась, и в ее глазах, до этого полных грусти, мелькнул огонек любопытства.
— Что ж, граф, — произнесла она, — это было бы очень кстати. Я, признаться, была бы не прочь прогуляться.
Вскоре мы вышли из дворца. Царское Село, укрытое свежим, пушистым снегом, казалось погруженным в сон. Деревья, голые и безлистные, стояли, словно графические рисунки, их ветви, покрытые тонким слоем инея, искрились в бледном свете зимнего солнца. Прочищенные дорожки мягко хрустели под нашими ногами, нарушая торжественную тишину. Я чувствовал, как эта тишина, эта первозданная красота, обволакивает нас, создавая ощущение уединения, оторванности от мира, от всех его проблем и интриг. Это было именно то, что нам обоим было нужно в этот момент.
Мы шли молча, не решаясь нарушить эту торжественную тишину парка. Я наблюдал за княгиней, и внутри меня росло ощущение восхищения. Она была не просто красива, она была глубока, тонка, словно фарфоровая статуэтка, способная выдержать любую бурю, но в то же время оставаться чистой и незапятнанной.
— Граф, — наконец, произнесла она, ее голос был тихим, словно шепот ветра, — мне кажется, вы… вы не такой человек, каким хотите казаться.
Елизавета Федоровна повернулась ко мне, ее взгляд был прямым, пытливым, словно она пыталась заглянуть в самые глубины моей души.
— Это вы, а не Менелик видите… будущее! Даже не так. Вы своими руками создаете его прямо у нас на глазах! Когда я беру утренние газеты в руки, мне иногда становится страшно. И Сергею тоже. От этого испуга он защищается своим гневом.
Я молчал, не зная, что ответить. Ее тонкий ум, ее интуиция были поразительными.
— Зачем вам эти сложные игры с правительством, с Сенатом? Зачем вам ломать устои, если вы не видите в этом… какой-то высшей цели? Мой муж, как и многие другие, считает, что вы лишь жаждете власти, что вы хотите разрушить империю. Но я… я так не думаю.
Ее слова были не просто вопросом, а вызовом, приглашением к откровенности. Она видела меня насквозь, но не осуждала, а лишь пыталась понять. И это было для меня, привыкшего к постоянному притворству, к игре в чужого, почти откровением.
— Сбережение народа — вот высшая цель моей политики, — признался я, — не личная власть и не богатство. Достойная жизнь для всей страны. Я боюсь, что 20 век будет очень кровавым. Особенно кровавым он будет для России, где накопились нерешенные противоречия между сословиями.
— Именно поэтому вы решили их отменить? — тихо спросила Великая княжна.
— Отменил не я, а царь, который понял, что сословное общество тормозит развитие страны. Все должны быть равны перед законом. А сейчас аристократия, извините за откровенность, равнее. И это развращает высший класс.
— Это вы про Алексея Александровича?
— И про него тоже.
Мы дошли до замерзшего пруда, встретили патруль из казаков Конвоя. Они там отсалютовали, молча проследовали дальше. Что, что, а охрану императорского семейства и Царского села я сумел наладить.
— Манифест — это еще не закон — тихо произнесла княгиня, беря меня под руку. Сердце в груди сжалось, я даже забыл как дышать.
— Для того и нужен Сенат, чтобы принять конституцию, законы. Их будет много, они будут разные, в том числе сложные. Такие сложные, что одному человеку, каким бы одаренным он не был, уже не по силам со всем справится.
— А с Сенатом и ответственным правительством, значит, по силам?
— Если будет поддержка народа, то да.
— А если ее не будет? Если верх возьмут революционеры?
— Значит, Россия проиграла. И я тоже.
Глава 20
Наступление весны принесло с собой не только таяние снегов, но и