Однако, была и ложка дегтя. Часть губернаторского корпуса, возглавляемая Великим князем Сергеем Александровичем, неприкрыто сливала будущие выборы в Сенат. Избирательные комиссии не формировались, списки избирателей составлялись с чудовищной медлительностью, а процесс регистрации кандидатов в сенаторы намеренно затруднялся. Если Владимир Александрович, сломленный моим ударом, почти сразу подал в отставку с поста командующего гвардейским корпусом, и мы его оперативно заменили Михаилом, то Сергей Александрович, пользуясь своим положением московского генерал-губернатора и лидера «русской партии», никуда уходить не собирался, равно как и ряд других губернаторов, выступивших в частных разговорах против конституционных реформ. Заменить их сходу было некем — вот такая коллизия. В итоге, из-за этой своеобразной «итальянской забастовки», мы рисковали оказаться в Сенате без депутатов от некоторых губерний, что могло подорвать его легитимность и эффективность нового органа.
Я решил не идти на прямое обострение. Нормальные герои, как известно, всегда идут в обход. Инициировать отставку этих губернаторов сейчас, в условиях еще не окрепшего правительства, перестановок в гвардии, означало бы спровоцировать новый виток конфликта, которого я хотел избежать. Сенат так или иначе будет избран, приступит к работе, а недостающие места мы доберем на довыборах. Губернаторы, лишившись поддержки великих князей, просто не смогут долго продолжать свою «итальянскую забастовку», и постепенно, по мере укрепления наших позиций, мы заменим их на более лояльных людей. Это была стратегия медленного, но верного удушения оппозиции, основанная на терпении и системном подходе.
Прибывающую из Финляндии гвардию я тут же, без промедления, направлял на восток — в Иркутск, Омск и далее по списку. Михаилу, разумеется, пришлось разъяснять смысл этих маневров. Я не стал погружать его в истинные причины, связанные с моими опасениями по поводу заговора гвардейских аристократов и возможных контрреформ. Вместо этого я дал ему подборку публикаций о проблемах с Китаем, о нарастающем Ихэтуаньском восстании, которое набирало силу в Поднебесной. Пришли новые, весьма тревожные материалы о нападениях на иностранцев от нашего посла в Пекине, и стало ясно, что все это не может не затронуть Россию. Восточный вопрос, как я его назвал, становился все более острым и требовал решительных действий. Пока мы ограничились переброской войск и новыми нотами китайскому послу. На которые нам приходили отписки в стиле «меры будут приняты».
На волне нашего успеха с формированием правительства резко активизировался крупный капитал. Москва, до этого с недоверием наблюдавшая за петербургскими интригами, теперь протягивала свои цепкие щупальца к новой власти. В столицу зачастили Морозовы, чьи фамилии ассоциировались с бескрайними фабриками и мануфактурами, с огромным промышленным капиталом. Лазарь Соломонович Поляков, мой давний знакомый и партнер, привез в Питер Савву Тимофеевича, а также Ивана Дмитриевича Сытина, издателя, человека, чье влияние на умы простых людей было огромным. Но главной жемчужиной этого потока стал «русский Морган» — Николай Александрович Второв. Самый богатый человек Российской империи после Романовых, фигура, чья империя простиралась от сибирских шахт до московских банков, от текстильных фабрик до торговых домов. Его приезд в Петербург был не просто событием, это был сигнал: крупный бизнес готов к сотрудничеству с новой властью, готов вкладывать, развивать, но при этом, разумеется, желает получить свои гарантии и дивиденды.
* * *
— Господа!, — произнес Лазарь Соломонович, его голос, обычно низкий и хриплый, сегодня был пропитан неприкрытым торжеством. — Это исторический день для всей просвещенной России. Открытие первой в империи школы землемеров в самом сердце Петербурга! Кто бы мог подумать всего год назад, что подобное станет возможным?
Он стоял за небольшой импровизированной трибуне, установленной прямо перед входом в бывший питерский склад, который теперь стал домом для новой школы. Вокруг нас, несмотря на холодный мартовский ветер с Невы, собралась небольшая, но весьма представительная толпа: несколько чиновников из министерства финансов и земледелия, члены городской думы, репортеры, а также, что было самым важным, представители крупного капитала. Их экипажи, запряженные парами, длинной вереницей тянулись по мостовой, а их лица выражали смесь любопытства и скепсиса. Неподалеку стояли Морозовы, Сытин, а чуть поодаль, словно наблюдая за нами со стороны, возвышался Второв — высокий, широкоплечий мужчина, с густой, тщательно ухоженной бородой и цепким, проницательным взглядом. Он был одет в добротный сюртук из английского сукна, кашемировое пальто, а в руке держал цилиндр.
Я оглядел здание. Склад, выкрашенный в коричневый цвет, с дополнительно пробитыми в стенах окнами не казался идеальным местом для новой школы. Но внутри, как я уже успел убедиться, было все необходимое: просторные классы, библиотека, даже гардероб. За всем этим стоял управляющий Лазаря Соломонович, сумевший в рекордные сроки организовать ремонт, набрать преподавателей и даже закупить необходимое оборудование. Сам банкир, замотивированный разными возможными плюшками от нового правительства — был идеальным партнером, способным быстро и эффективно решать любые задачи.
После коротких официальных речей и перерезания красной ленточки, толпа хлынула внутрь. Мы с Поляковым последовали за ней. В основном зале, где уже были накрыты столы с легкими закусками и шампанским, я заметил, как ко мне медленно движется Второв. Он был не из тех, кто спешит, предпочитая наблюдать со стороны, оценивать обстановку, прежде чем вступить в игру. Сразу берет быка за рога — настоящий делец!
— Граф, — произнес он, чокаясь со мной бокалами — Впечатлен! Другие хвастаются новыми фабриками и заводами, вы открываете школы! Да и ваши успехи при дворе… они производят впечатление.
Мы обменялись парой светских фраз, я заметил, что Поляков внимательно прислушивается к нашему разговору. И он явно носил «разведывательный» характер. Второв пытался понять, куда будет повернут руль экономики Российской империи, какие новые течения появятся, куда стоит направлять свои капиталы. Он не был заинтересован в мелких проектах, его интересовали глобальные перспективы.
— Землемеры, Николай Александрович, — объяснял я магнату,