Кузьма пожал плечами, его взгляд скользнул по туманным деревьям, что уже показались вдоль дороги. Мы выезжали из города, загородные дачи начинали мелькать по сторонам.
— Уж больно он заумный, Итон. Говорит так, что ничего не понять. Учёный человек, чего уж там. Но я с ним стараюсь. Вы его, кстати, спросите, он вам все подробно расскажет. Язык у него, как помело. Готов часами говорить про законы, про юриспруденцию…
Я понимал, что Кузьма, с его простой, деревенской логикой, с его прагматизмом, не мог понять Кони, этого интеллектуала, человека, живущего в мире идей и абстракций. был вынужденным, но необходимым. Однако слова Кузьмы заставили меня задуматься. Он был честен, его прямота была его силой. Если Кони так сильно усложняет, если его риторика не находит отклика у таких людей, как Кузьма, значит, движение рискует потерять связь с народом. А это было недопустимо.
Кони, со всей его интеллигентской наивностью, был слишком податлив. Центристы, эти вечные приспособленцы, эти любители компромиссов, могли легко захватить движение, начать бесконечную говорильню. А мне нужен был инструмент влияния, способный объединять, а не разобщать. Иначе вся моя затея с манифестом пойдёт прахом.
Нужно было срочно подключаться к процессу, брать его под свой личный контроль. Кони был фигурой нужной, но его нужно было направлять, модерировать его активность, а не оставлять его наедине с собственными, порой слишком академическими, идеями.
— Ладно, Кузьма, — произнёс я, решительно выдохнув. — Понимаю тебя. Разберемся. Поговорим с Кони. Союз 1 февралю возглавлю я.
— Вот это дело! — обрадовался старовер, потом нахмурился — Дык это надо в русское подданство вступать!
— Уже подал прошение Его Величеству.
Я откинулся на спинку сиденья, сосредоточенно глядя в окно. Мы выехали на открытое пространство, и туман, до этого плотный, теперь медленно рассеивался, открывая взору широкое, заснеженное поле, укрытое тонкой коркой льда. По обеим сторонам дороги, словно призраки, мелькали загородные дачи, их темные силуэты, утопающие в талом снегу, казались неживыми. А чуть впереди, сквозь молочную пелену, проступила серебристая лента воды, скованная серым льдом.
* * *
Чёрная речка. Место, овеянное легендами, проклятое, трагическое. Мы прибыли туда, когда солнце ещё не взошло, и туман, до этого плотный, медленно рассеивался, открывая перед нами унылый пейзаж. Небольшая поляна, покрытая снегом и редкими кустами, была окружена высокими, голыми деревьями, их ветви казались призрачными, нереальными. Вдали виднелись силуэты фабричных труб, из которых поднимались тонкие струйки дыма, смешиваясь с туманом. Воздух был холодным, пронизывающим, и я чувствовал, как мороз пробирает до костей.
Тут Дантес подстрели Пушкина. В ответ великий поэт, уже лежа, засадил пулю в руку французика. Тот упал, а Пушкин обрадовался: «Браво!». Надеюсь, я выступлю получше.
Джунковский со своими секундантами уже ждал нас. Он стоял на поляне, его фигура, облачённая в тот же мундир, что и вчера, казалась напряжённой. Его лицо было мертвенно-бледным, а глаза — полными ненависти. Рядом с ним стояли два врача, их саквояжи лежали открытыми, готовые к работе. Это было мрачное зрелище, предвещающее смерть.
Секунданты быстро провели все необходимые приготовления. Они отмерили тридцать шагов, очертили линии, за которые нельзя было заступать до сигнала. Оружие было осмотрено, проверено. Мой Кольт, как и Наганы Джунковского, были заряжены шестью боевыми патронами. Воздух вокруг нас сгустился, казалось, даже птицы замолчали, ожидая развязки.
— Господа, предлагаю последний раз примириться! — произнес граф Белевский
Мы одновременно покачали головой.
— Тогда извольте к барьеру. Открывать огонь по моему выстрелу.
Я встал на свою позицию, глядя прямо на Джунковского. Его лицо, до этого бледное, теперь было покрыто мелкими каплями пота. Волнуется! Я же стоял спокойно, дыша ровно, пытаясь очистить свой разум от лишних мыслей. Мой Кольт висел в кобуре, я был готов.
Наконец, прозвучал выстрел секунданта, в тот же миг моя рука, словно молния, выхватила Кольт из кобуры. Я был быстрее. Джунковский, до этого замерший, лишь успел дёрнуться, его Наган, словно замедленная съёмка, начал подниматься. Но было уже поздно. Мой выстрел прозвучал раньше, резко, отрывисто, нарушая утреннюю тишину.
Я целился не в голову, не в сердце, не в грудь. Я целился туда, где боль будет самой сильной, самой унизительной, самой запоминающейся. Я попал Джунковскому в пах.
Раздался его сдавленный крик, резкий, пронзительный, полный боли и ужаса. Он выронил Наган, схватился обеими руками за причинное место, его тело согнулось пополам, словно он был сломан пополам. Он упал на колени, а затем — тяжело рухнул на мокрую траву, его тело конвульсивно дёргалось, а изо рта вырывались нечленораздельные стоны. Кровь, тёмная и густая, начала медленно расползаться по его мундиру, окрашивая его в багровые тона.
— Граф, прошу остаться возле барьера! — крикнул Белевский — Штабс-капитан имеет право на ответные выстрелы
Право то он имел, а вот возможности нет. Джунковский выл зверем, суча ногами. Врачи, до этого стоявшие в оцепенении, тут же бросились к нему. Они мигом стащили с него окрававленные штаны, исподнее, словно заправские мясники, начали осматривать рану, пытаясь остановить кровотечение. Один из них, худощавый, с аккуратной бородкой, откинул голову Джунковского, давая ему нюхательную соль. И зачем?
Ко мне подошёл мой секундант, капитан Брилев. Он вытирал пот со лба платком, в глазах читалось профессиональное любопытство.
— Граф, почему вы стреляли именно в пах? — произнёс он, его голос был тихим, но в нём прозвучал едва заметный оттенок осуждения. — Могли бы убить. Это было бы чище.
Я посмотрел ему прямо в глаза.
— Потому, что, я хочу, чтобы он выжил. И до конца своих дней помнил меня. Если бы я убил Джунковского, великие князья прислали бы нового дуэлянта. Теперь им будет ой как не просто найти кандидата среди своих адъютантов. Они поймут, что я не остановлюсь ни перед чем. Это — урок. Уверен, они его хорошо выучат.
В этот момент раздался шум, и на поляну, словно из ниоткуда, высыпали жандармы. Их мундиры, тёмные и строгие, казались зловещими на фоне утреннего тумана. Вперед вышел высокий подполковник, произнес:
— Граф Итон ди Сан-Ансельмо, вы арестованы!
* * *
Подполковник, возглавлявший отряд жандармов, был мне