Я, в свою очередь, не выказывал никакого беспокойства — везли меня в Царское Село.
Дорога заняла не менее часа. Я наблюдал за мелькающими пейзажами — освободившимися от снега полями, редкими деревьями, призрачными силуэтами загородных дач. В голове прокручивал варианты развития событий. Дуэль, арест, последствия — все это было частью тщательно продуманного плана, но его реализация всегда таила в себе элемент непредсказуемости. Исход зависел от многих факторов: от реакции Николая, от влияния Витте и Зуева, от позиции Великих князей. Я прекрасно понимал, что поставил на кон многое, но другого пути не видел. Слабость, проявленная в этот момент, была бы фатальной.
При въезде в Царское Село я сразу почувствовал изменившуюся атмосферу. У КПП стоял усиленный наряд, лица караульных были напряжены, а в воздухе витало ощущение тревоги. Никуда не делся и пулемет Максим на треноги за бруствером из мешков с песком. Наш экипаж, однако, пропустили без лишних вопросов, и вскоре мы остановились у парадного подъезда Александровского дворца. Меня провели по знакомым коридорам, мимо лакеев и горничных, чьи лица выражали смесь любопытства и испуга. По их взглядам, по их приглушенному шепоту я понял: новость о дуэли уже облетела дворец, и мое возвращение, под конвоем жандармов, было лишь подтверждением худших опасений.
В этот раз меня привели прямо в палисандровую гостинную. Его Величество курил возле приоткрытого стола, рядом сидела Аликс и разраженно ему выговаривала за это.
Её лицо было бледнее обычного, а руки инстинктивно покоились на животе, словно она пыталась укрыть будущего наследника от вихря придворных интриг и семейных ссор. Рядом с ней суетились две фрейлины, обмахивая её веерами, пытаясь успокоить ее. Беременность давалась императрице тяжело, и сегодняшний инцидент явно не способствовал улучшению её самочувствия.
— Граф, — стоило Николаю меня увидеть, он резко затушил папиросу в пепельнице– Что вы наделали? Дуэль! Да еще с гвардейским офицером… Вы, мой личный советник, подаёте такой дурной пример! Это опрометчиво, это… это скандал!
К упрекам тут же присоединилась Аликс. Я стоически терпел. Главное переждать первую бурю. Не оправдываться, ничего не пытаться объяснить — меня просто не будут слушать, а вывалят еще больше упреков. Николая можно понять. Я поставил его в двусмысленное положение. «Казнить нельзя помиловать».
Повезло с императрицей. Во время очередной тирады, ей стало плохо. Тут же кликнули врачей, про меня тут же забыли. Лейб-акушер Отто послушал пульс, махнул рукой — лакеи под руки вывели Аликс из гостинной.
Не успела дверь за Александрой Федоровной закрыться, как в кабинет вошли новые лица. Первым, с невозмутимым видом вошел Сергей Юльевич Витте. За ним следовали Дмитрий Петрович Зуев. Был и третий персонаж, знакомый мне шапочно — грузный, седой министр юстиции Николай Валерианович Муравьев. Их появление, казалось, лишь усилило ощущение того, что я оказался в эпицентре нешуточного конфликта. Чиновники поклонились, вопросительно посмотрели на царя.
— Прошу подавать мнения — коротко произнес Николай и снова закурил
— Ваше Величество, — Витте, словно искусный дирижер, взял инициативу в свои руки, — Сейчас главное — найти способ всё замять. Суд в отношении графа нам совсем не к месту.
Я благодарно улыбнулся премьеру. В глазах же Витте читался только холодный расчет, привычный для человека, у которого любые проблемы сводились к поиску наиболее выгодного решения.
Муравьев тут же вскинулся:
— Никак невозможно! Уголовное уложение, статья 1454, — его голос был глухим, звучащим как приговор, — причинение вреда и покушение на жизнь. От двух до четырёх лет заключения в крепости. — Он окинул меня взглядом, полным осуждения, словно я был обычным преступником, нарушившим покой империи.
Зуев, видя нарастающее напряжение, попытался внести ясность, хотя его слова, я знал, были лишь попыткой найти лазейку в строгих юридических нормах.
— Но Джунковский, — произнёс он, — штабс-капитан 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Для армии существует особый порядок — «Правила разбирательства ссор». Их утвердил еще Александр III. — Он посмотрел на Муравьева, словно ожидая его реакции.
— Граф же не состоит в полку, — возразил Муравьев, — а значит, не подсуден суду офицерской чести. — Он вновь посмотрел на меня, словно подчеркивая мою «чуждость» армейским правилам и традициям.
Витте хмыкнул.
— А еще он иностранный подданный. Что еще больше осложняет дело. Ссора с Соединенными Штатами, именно сейчас, когда у нас обострились отношения с Англией, нам совсем не к месту.
Услышав это, Николай раздраженно на меня посмотрел. Дипломатическая кампания, которую я начал против Китая набирала ход, Британия же пыталась сгладить ситуацию.
— Пока не вошел! — уточнил Муравьев — Указ уже есть, только-только прошёл все инстанции, но ещё не подписан Его Величеством. — Его взгляд скользнул по Николаю, словно он намекал на истинные причины моего «привилегированного» положения.
Все уставились на Николая, ожидая его решения. Император, до этого молчавший, тяжело вздохнул. Опять ему совсем не хотелось ничего решать.
— Дмитрий Петрович, — обратился он к Зуеву, — можно ли все-таки как-то урегулировать дело через суд офицерской чести полка? — В его голосе прозвучала надежда, словно он пытался ухватиться за любую соломинку.
Зуев, слегка поколебавшись, ответил, что это возможно, но при определённых условиях.
— Если об этом попросит новый командующий гвардейским корпусом Великий князь Михаил Александрович, — его голос был спокойным, но в нём прозвучала осторожность, — и если Джунковский выживет… и у него, и у его секундантов не будет претензий к ходу дуэли…
Я почувствовал, как внутри меня рождается горькое осознание. Слишком много «если». Каждое из них, словно крошечный крючок, цеплялось за нить моей судьбы, угрожая разорвать её. Выживет ли Джунковский? Откажется ли он от своих претензий? Примет ли Михаил Александрович мою сторону? Слишком много неизвестных, слишком много факторов, которые могли бы обернуться против меня.
Но Николай, казалось, был полон оптимизма. Его лицо просветлело, словно он нашел выход из безвыходного положения. Он, не теряя ни минуты, подошёл к телефону и позвонил брату, Великому