Феофан остановился, повернулся ко мне, его взгляд был прямым, пытливым. Он не произнёс ни слова, лишь внимательно слушал.
— Я прекрасно понимаю, что вы, как духовный пастырь, заботитесь о чистоте веры, о спасении душ. И это похвально. Но мир меняется. Меняется очень быстро. И Церковь, чтобы сохранить свой авторитет, своё влияние, должна меняться вместе с ним. Сейчас же государственный статус, её тесная связь с властью, очень сильно вредит её авторитету.
Архимандрит нахмурился. Мои слова, похоже, затронули его за живое.
— Что вы имеете в виду, граф? — произнёс он, в голосе появилась скрытая угроза. — Разве поддержка государства не является благом для Церкви? Разве не Государь, помазанник Божий, является её защитником и покровителем?
— Я имею в виду, владыка, что очень скоро Церковь будут критиковать вся интеллигенция, вся образованная часть общества. И критика будет очень острой, очень болезненной. Вон, Лев Николаевич Толстой сейчас пишет свой новый роман «Воскресение». По слухам, он там пройдётся по Церкви и её традициям освящать все государственные мерзости.
Феофан в удивлении покачал головой. Толстой был фигурой огромного авторитета, и его критика могла нанести Церкви колоссальный урон. Эта информация, похоже, застала его врасплох.
— Когда он выйдет? Как называется?
— Воскресение. Думаю, в следующем году, — ответил я. — И, уверен, будет фурор. Роман всколыхнёт всю Россию, заставит людей задуматься о роли Церкви в обществе, о её истинном предназначении.
— Откуда у вас такие сведения?
— Вы же не верите в то, что духи могут помогать? — вопросом на вопрос ответил я
— Даже так⁇
— Да! Для церкви грядут тяжелые времена.
— Совсем недавно я слышал нечто подобное от настоятеля Андреевского собора в Кронштадте отца Иоанна…
Ого! А про Иоанна Кронштадтского я и запамятовал. А это очень авторитетный человек в церкви. И полезный для меня. Надо будет с ним познакомиться.
Феофан тяжело вздохнул. Его лицо теперь выражало глубокую озабоченность. Он, кажется, понимал всю серьёзность ситуации.
— Что же делать, граф? — спросил он
— Есть один путь, владыка, — произнёс я, понижая голос. — Путь к обновлению, к возрождению истинной духовной силы Церкви. Что вы думаете насчёт патриаршества? Если я поспособствую отделению Церкви от государства и восстановлению престола патриарха, мы сможем жить в мире? Сможем работать вместе на благо страны?
Феофан вновь остановился. Он внимательно посмотрел на меня, его глаза, до этого полные тревоги, теперь выражали глубокие размышления. Идея восстановления патриаршества, отделения Церкви от государства — это была слишком большая морковка, чтобы её можно было просто так отвергнуть. Она сулила Церкви не просто возвращение утраченного авторитета, но и невиданную ранее свободу, независимость от светской власти, возможность самостоятельно определять свою судьбу. И, кажется, Феофан понимал, что такие расклады бывают раз в сто лет. Ими не разбрасываются.
— Я… я должен подумать об этом, граф, — произнёс он наконец. — Это очень серьёзное предложение. Очень. Надо посоветоваться с его Высокопреосвященством.
О, да! Антоний тоже оценит мое предложение. И вряд ли станет противится — ведь он первый кандидат в патриархи. Эту морковку можно очень долго будет использовать.
* * *
Прогулка по парку взбодрила меня. Я, казалось, физически ощущал, как шестерёнки истории начинают потрескивая и кряхта вращаться в новом направлении.
Зайдя в свой кабинет, я быстро составил шифрограмму в банк Новый Орегон. Оказалось, что у Великого княжества Финляндского на бирже обращались собственные облигации. Да, да, не только своя валюта, но и долговые бумаги. Я решил подзаработать на ситуации и предлагал Дэвису сыграть в короткую, в расчете, что как только введут войска и отменят автономию — бонды рухнут в цене. Я был уверен, что министерство финансов империи их выкупит или покроет о номиналу, и это была первая тема для моего знакомства с Витте. Ведь заработать можно в оба конца. Сначала продать в короткую, потом на объявлении властей можно будет заработать в длинную. А значит, и поделиться заработанным с Сергеем Юльевичем — деньги он любит. И это будет первый мостик между нами.
Составив телеграмму, я зашел в приемную Николая, отдал ее Артуру. Парень уже ловко управлялся с Ундервудом — печатал документы так быстро, что посмотреть на новый секретариат пришли даже из канцелярии министерства двора. Они все по старинке писали, пером. Ну ничего… Дайте время, я встряхну замшелый государственный аппарат — сделаю пневмопривод для рассылки почты, нормальный архив по рубрицированным папкам и шкафам, обязательно секретную комнату. С хранением государственных тайн в Царском был полный швах.
Как там говорил Остап Бендер? Железный конь идет на смену крестьянской лошадке…
Артур же мне передал целый ворох телеграмм и приглашений от питерской аристократии. На балы, приемы, журфиксы… Я быстро просмотрел самые богато оформленные, выбрал раут у Станы. Тут же, из приемной телефонировал во дворец герцога Лейхтенбергского, подтвердил свой визит. Черногорок надо было отблагодарить за помощь — и у меня была пара идей на этот счет.
Позвал Ждана, велел готовить экипаж — Николай широким жестом отписал мне свой собственный выезд в дворцовой конюшне. Карета, пара лошадей… Можно было поехать поездом, но там сто процентов начнут лезть всякие проходимцы с предложениями. Оно мне надо?
— Ваше сиятельство, — лицо Ждана выражало обеспокоенность, — Метель то усиливается.
— Ничего. Свинья не выдаст, волк не съест. И еще… — я почесал в затылке, вспомнив о насущной необходимости. — Мне нужно купить два дорогих подарка. По дороге заедем на Большую Морскую в магазин Фаберже. Предупреди кучера.
Я быстро оделся, накинул на себя новую соболью шубу, покрасовался возле зеркала. Да, произвожу впечатление. Лицо мужественное, усы по последней моде, слегка подкрученные вниз. Бороду я сбрил, что сильно омолодило меня. Галстук повязал вновь необычным узлом — Элдриджем. Напоминал он колос пшеницы. Должно произвести впечатление на черногорок! Удивил — победил!
Глава 5
Мех ласкал кожу, создавая ощущение тепла и роскоши. Я вышел из дворца, сел в ожидавшую меня карету. Кучер, уже в зимнем тулупе, натянул вожжи, и лошади, фыркая, тронулись с места. Колеса, с глухим стуком, покатились по дороге, унося меня прочь от Царского Села — проезжая через ворота я осознал, как устал от этого места. А ведь прошло всего ничего…
Через час я уже был в Петербурге. Огни