Шестая глубоко вздохнула, будто огорчённая судьбой прежнего владельца. Она считала, что, если бы не упёртость и неуёмные желания, он бы избежал своей участи. Однако она никогда наверняка не знала, что он чувствовал в тот момент, ведь он сам крайне неохотно делился хоть чем-то. Была это его глупость в тот момент, чётко поставленная цель мести, или же жест отчаяния? Наверняка мог бы ответить только сам Третий, будь он здесь с Шестой и Шуном…
— С этого начался его упадок. Конечно, Третий всё получал и получал верных слуг, которые ради него хоть со скалы прыгнут, хоть в пасть полезут. Но что толку от них, когда у их хозяина, кроме желания получить ещё больше, уже ничего и не осталось? Голод без сомнения быстро брал своё, влияя на его разум, всё более делая из него зверя. Вскоре он и вовсе стал забывать отдельные отрезки своего пути по обширным землям, теряя чуть ли не всех своих слуг. Пока в один момент в конец не потерял себя…
Редкие провалы памяти становились всё продолжительнее, пока не сменились на редкие вспышки воспоминаний среди долгого беспамятства. Он перестал понимать, как преодолевал огромные расстояния, кого встречал и в каких боях участвовал. Его сознание ускользало раньше, чем он успевал осмыслить хотя бы то, что происходило вокруг. Третий потерял контроль над всем, даже над своим собственным телом, позволив Голоду взять верх. Он превратился в зверя, которого уже не волновала идея подчинения других, он стал следовать только желанию утолить бесконечный голод.
По итогу он даже спустя столетия не мог вспомнить всех деталей того, что происходило пока он был в таком состоянии. Даже первые двое владельцев не могли точно сказать, что творил Третий. Он вспоминал, как охотился на монстров того мира, вгоняя их в страх одним только чёрным туманом, и как расправлялся с любыми встречными людьми. Ужасные воспоминания и мысли о том, что он творил долгое время ужасали уже его самого. Ведь моменты просветления наступали быстро, возвращая на краткий миг контроль над его телом, но также быстро они исчезали.
Однако под конец своей жизни он всё же смог обрести ясность мыслей и контроль над телом в полной мере. Но это было случайно… В разгар крупной битвы, причины которой ему самому были не до конца понятны, он случайно поглотил кусок своей плоти и крови. Это вернуло его в сознание, но не спасло от смерти. Ведь когда он очнулся в окружении тысяч израненных, разъярённых и могучих тварей, целью которых был он, его тело было разодрано до костей в тот же миг. Не в состоянии быстро среагировать после своего пробуждения, исцелиться или воспользоваться туманом, Третий оказался под градом ударов когтей и клыков…
Что именно он совершил во время своего беспамятства можно только гадать. Но это обернулось против него наверно всех достаточно могущественных существ, что и стало причиной его смерти. Но именно так, прожив половину своей долгой жизни в роскоши и не отказывая себе ни в чём, он всё равно захотел большего и потратил вторую половину своей жизни в беспамятстве от Голода. Испорченный собственными амбициями и желаниями…
Голос Шестой затих на полуслове, когда она уже завершала историю Третьего. Испытывала она к нему жалость или просто считала, что он получил то, что заслуживал. В любом случае Шестая понимала, что такой итог своей жизни он создал собственными руками. Закончив историю, она облегчённо вздохнула, откидывая навязчивые воспоминания из далёкого прошлого, ведь сейчас они были не так уж и важны. Вместо этого она полностью сосредоточилась на нынешнем владельце силы.
Всё это время Шун слушал её, пребывая в уже полностью размытых очертаниях острова, где даже образ белой беседки был исковеркан. Когда же Шестая закончила говорить, прошло ещё некоторое время, прежде чем Шун начал возвращаться в прежнее состояние. Глубокий вдох и выдох словно разрядом вернул реальному телу силу, а в глубине сознания размытые образы и виды быстро обрели свой прежний вид. Действие ускоренного сознания так же постепенно сходило на нет, возвращая замерший мир в прежний темп, а вместе с ним и бесчисленные потоки информации от существ.
Когда Шун открыл глаза, его взгляд тут же пал на украшенный придворный сад, где он и остановился. Вернувшиеся мысли пришли в желаемый порядок. Хоть и не отбросив тяжёлых размышлений, он воспринимал их уже с холодным расчётом, осознавая то, что от него потребуется. Вместе с этим он ясно помнил поведанную Шестой историю, что подтолкнула его к некоторым тревожным мыслям. И которая лишний раз подчеркнула опасность печатей за их неосторожное использование.
Мысленно поблагодарив Шестую и увидев, как понемногу светает, Шун уже было собрался покинуть придворный сад, как заметил в стороне заставшую его Натту. Она неспешным шагом направлялась к нему, явно нацелившись на Шуна, а ощущаемые отголоски её чувств лишь намекали на её внутренние сомнения. Подойдя и встав напротив него, Натта обратилась к нему спокойным тоном:
— Мы можем сейчас немного поговорить?
— Конечно, присаживайся, — указав на место рядом с ним, Шун уверенно кивнул. Натта же, приняв приглашение, некоторое время неотрывно смотрела ему в глаза, пока наконец не заговорила.
— Сегодня многое произошло, все даже ночью как на иголках сидят… Да и я сама не лучше, провела почти весь день в четырёх стенах наших покоев, обдумывая многое, — опустив взгляд, она будто подбирала слова. Чувствуя вину, что не мог не заметить Шун. — И после всего этого, кажется, что мне нужно извиниться перед тобой.
— За что же? — удивлённо переспросил Шун. — Ты ничего такого не сделала, чтобы извинятся передо мной.
— Есть за что. Я чувствую вину за то, что стала причиной твоего гнева и буйства, хоть в этом и виноваты совсем чужие люди, желавшие моей смерти. А потом наговорила тебе всякого сгоряча. Была шокирована тем, что ты устроил в Империи, новостями о предателе и тем, что устроил Георг прямо передо мной. Но побыв наедине с собой, поразмыслив над случившимся, мне кажется, что я начала понимать тебя и твой поступок.
— Глупости! Ты была в опасности, а я не смог сдержать себя и теперь расхлёбываю последствия. Так что не пытайся оправдать меня, — Шун твёрдо ответил, осознавая свой жестокий поступок, однако Натта, перебив его, подняла свой сверкающий взгляд и с упрёком воскликнула:
— А я и не оправдываю! Я