В его жестах и словах было одно самолюбование, но я думала, что если лишаться девственности, то только с парнем, который так поет. Человек, который хорошо чувствует ноты, не может плохо чувствовать женское тело. Но я ошиблась.
Женина гитара лежала на кровати вместе с нами, и я пару раз задела ее ногой, брякнув струнами. Женя сказал, чтобы я не трогала его акустику, а я хотела сказать, чтобы он не трогал меня, потому что я была сухая и не могла расслабиться, но и отступить я не могла тоже, даже в тот момент, когда он вскочил убрать свою гитару. В семнадцать лет сложно сказать «нет», когда ты уже голая. К тому же я сама сняла с себя футболку. Пальцы у Жени были в мозолях от струн, и гитару он гладил нежнее, чем прикасался ко мне. Мне было безумно больно, я кричала, но Женя сказал, что это окей. Сказал, что кричать можно, потому что у них звукоизоляция.
Карине про это я ничего не говорила. Даже не представляю, как бы она прокомментировала мою историю с Женей. Может быть, сказала бы, что я шлюха или что я дура. Она бы не пережила, если бы узнала, что я еще большая оторва, чем она. Она бы не пережила, что у меня был секс с парнем, который играет на двух гитарах, потому что ее лишил девственности будущий бухгалтер.
С Кариной мы перестали общаться сразу после выпуска из школы, хоть и учились в одном университете. С девочками со двора я тоже тогда раздружилась. Весь первый год учебы в университете я просидела дома с мамой и папой, ходила с ними в кафе, в кино на семейные фильмы и по магазинам. Папа сидел на скамейке или на диване с нашими покупками, а мы с мамой тратили его деньги под его молчаливое одобрение. Папа любил, когда мы с мамой наряжались. Наверное, родители были единственными моими друзьями.
И вот теперь я думала, как бы мне подружиться с Софией. Казалось бы, зачем мне подруга сейчас, когда я уже стала взрослой самодостаточной женщиной. Но все просто. Я была очень одинока.
Раньше, когда Петя уходил в море, каждые выходные я проводила с мамой, теперь я сижу дома одна. Целыми днями я сижу дома одна и не знаю, куда себя деть и чем себя занять. Мне скучно от самой себя, я сама от себя устаю. На неделе я работаю, но выходные… Я сплю до обеда, потом медленно завтракаю, чтобы скоротать время. И вот уже два часа дня. Начинаю прибираться, но в доме и так чисто, поэтому уборку я могу растянуть максимум до пяти вечера с перерывом на перекус. Затем я принимаю ванну, готовлю, ужинаю. Остается еще несколько часов до сна. Я слоняюсь по дому, выхожу в палисадник и смотрю на реку. И в эти моменты мне хочется кричать. Потом я мучаюсь бессонницей, потому что днем, по сути, ничего не делала, а назавтра все по новой – еще один выходной, который я провожу в ожидании понедельника.
После каждого Петиного рейса нам дается всего несколько месяцев, чтобы побыть вместе, а затем неизбежно следует новое расставание. И каждое такое расставание ощущается как маленький конец света. Мой личный конец света, потому что после Петиного отъезда мне надо начинать заново привыкать жить в одиночестве.
Когда мама была жива, она говорила, что мне нужен ребенок.
– Представляешь, за тобой по дому будет бегать маленькая копия Пети, – убеждала меня мама.
Но тогда я не хотела заводить ребенка. Даже когда я лежала одна на полу нашей большой квартиры, я не хотела заводить ребенка. Я боялась этого до ужаса. Я боялась умереть при родах, боялась убить ребенка, надавить ему на родничок, уронить, уснуть с ним в набранной ванне, задавить в кровати, покончить с собой из-за послеродовой депрессии или из-за нее же выкинуть ребенка в окно. Я говорила себе: столько людей это делают, столько женщин рожает, растит детей, а ты умная, у тебя любящий муж, у вас есть деньги, квартира – созданы все условия. Но как же я боялась этого. Я пила противозачаточные и паниковала, когда забывала про таблетку. А иногда мы с Петей, даже несмотря на эти таблетки, использовали еще и презерватив.
В день, когда мы хоронили птицу, я лежала в постели и смотрела, как Петя, покачиваясь, пытался снять с себя носки. Я не выдержала и сказала:
– Присядь уже, наконец.
Петя сел на кровать, стянул носки и тяжело упал рядом со мной.
Я лежала, не двигаясь, а Петя повернулся ко мне, положил руку мне на живот, залез ею под сорочку и стал трогать мою грудь. Но я сказала, что сегодня не хочу, убрала его руку из-под своей сорочки и отвернулась.
– Все хорошо?
– Все плохо. Ты уходишь в море, я снова остаюсь одна. Сколько продлится этот твой рейс? Полгода? А вдруг начнется затопление, вдруг меня эвакуируют неизвестно куда, вдруг ты не сможешь вернуться в Архангельск и никогда меня не найдешь?
Я повернулась к нему, муж широко раскрыл свои руки, приглашая меня к себе в объятия. Я придвинулась к нему, и он сгреб меня в охапку. От него пахло сладкими ягодами, дымом от сигарет и мятной пастой. Борода колола мне шею, но я прижалась еще ближе.
– Не переживай. Я найду тебя, где бы ты ни была. У нас же есть телефоны.
– А ты не хотел бы завязать с морем? – вырвалось у меня.
– Завязать с морем? Мне это даже в голову не приходило.
Он стал целовать меня в лоб