На третьем и четвертом свидании мы гуляли. Прошли всю набережную туда и обратно, а это почти весь наш город в длину.
Пятое свидание и все оставшееся время до Петиного рейса мы провели в постели. Занимались сексом, гладили друг друга, делали друг другу массаж. Ели бургеры и пиццу – калорий нам требовалось очень много. Мы засыпали поздно и просыпались рано. Петя массировал мне попу, и я чувствовала, как в нее начинает упираться его пенис. Так он будил меня по утрам. Мы смотрели кино, что-то великое: Феллини, Годара, Антониони, Ромера, но я совсем ничего не помню, хотя потом всем говорила, что смотрела эти фильмы, но на самом деле я смотрела на Петину голову у меня между ног.
А потом он улетел защищать диплом в другой город и оттуда сразу в рейс до самой осени.
С мамой я познакомила Петю сразу, как только он вернулся. Я встречала его в нашем крошечном аэропорту – лента для выдачи багажа там же, где ждут встречающие, рядом северные сувениры и сразу выход. Я стояла и смотрела вверх на лестницу, откуда должен был спуститься Петя, кусала губы и крутила бабушкино кольцо на пальце. Боялась посмотреть в сторону, боялась лишний раз моргнуть, чтобы не пропустить лицо Пети, когда он меня увидит. Он показался в толпе там, наверху, его отросшие волосы подпрыгивали, он широко шагал, и мне хотелось кинуться по лестнице ему навстречу, но я стояла и только стучала от нетерпения каблуком по отражающему лампы полу. Когда он оказался рядом, то обнял меня и поцеловал ровно как на той фотографии с Таймс-сквер, и я покраснела, потому что город у нас маленький, и кто-то из наших знакомых запросто мог быть в этот момент в аэропорту. Мы долго смеялись и рассматривали друг друга, целовались в губы, стукались зубами, лбами и носами. Я была счастлива – мы снова вместе.
Мы должны были заехать к Пете, закинуть его вещи и мчаться к маме. Для меня это было важно. Петя попросил меня встретить его в аэропорту, и я была единственной, кто его ждал, а значит, он считал меня самым близким человеком, первым человеком, которого он хотел увидеть после рейса. Теперь я должна была сделать шаг и показать, что он тоже мой самый близкий человек, а это значило привести его ко мне домой.
Мы добирались на такси. Говорили в основном о том, как Петя долетел, что ел, что пил, с кем сидел, хихикали, сплетали и расплетали пальцы, потому что не знали, куда деть руки и самих себя от счастья.
Еще утром мы с мамой приготовили борщ, запекли треску с картошкой, я сходила в пекарню и купила к чаю эклеры – шоколадный, ванильный и карамельный, потому что не знала, какие любит Петя. Мама поставила новый ершик в туалет, накинула новое покрывало мне на кровать, украсила какой-то вычурной икебаной и парочкой глянцевых изданий журнальный столик в коридоре, который, сколько я себя помню, всегда пустовал. Только когда Петя уже сидел у нас в гостях, я узнала, что специально для него мама купила еще и синюю кружку с якорем. Причем кружка была не просто из магазина, а из нашего морского музея.
Когда мама поставила дымящуюся кружку перед Петей, я доставала из холодильника эклеры. Из-за спины я услышала, как Петя хвалит кружку, и я тогда подумала: неужели мама дала Пете папину кружку? Я обернулась и увидела это чудо с якорем. Мне стало смешно, я хотела подколоть маму и Петю, ведь это было так банально – покупать моряку что-то с якорем. Но я себя одернула, потому что увидела, как мама была в тот момент одновременно уязвима и счастлива. Я поняла, что она не хотела давать другому мужчине то, что принадлежало ее мужу, при этом она специально сходила в морской музей, чтобы купить там в сувенирном новую кружку именно для Пети, а значит, она была готова принять его в нашу семью.
Когда мы покончили с чаем, мама предложила Пете у нас переночевать. Он вежливо отказался, и мы договорились, что завтра он зайдет за мной, и мы отправимся гулять по набережной, вдоль всего города, как в те летние дни. Мама обняла Петю на прощание и дала ему с собой контейнер с треской и картошкой.
Гулять на набережной мы не ходили, назавтра мы поехали к Пете и весь день до изнеможения занимались сексом, так оголодали, что нас не хватало уже даже не нежные поцелуи, и мы просто лежали до тех пор, пока курьер не принес нам еду. А если бы мы пошли в тот день гулять, мы бы заметили, какая странная река, как она волнуется, будто что-то поднимается из ее глубин. И за новостями бы стали следить сразу и узнали бы про первые наводнения на юге страны, которые теперь добрались и до севера. Но мы были влюблены, и в те месяцы подсчеты родинок друг у друга на телах были куда важнее того, что происходит в мире.
В следующее возвращение Пети из рейса мы съехались, через два рейса он сделал мне предложение, еще через два рейса мы поженились. Еще через несколько – стали пытаться завести ребенка. Но забеременеть я так до сих пор и не смогла. Я ушла из сырого подвала типографии и стала работать в детском саду воспитательницей. Я надеялась, что работа в месте, где пахнет типографской краской, а плесень расползается по стенам, не испортила мне здоровье и что близкое общение с чужими детьми поможет мне заиметь собственного малыша.
Я села за стол, на котором стояла фокачча, накрытая свежим льняным полотенцем. Моби Дик все-таки решил поесть тунца: кот чавкал, мурчал от удовольствия, как маленький лодочный моторчик. Или это в самом деле была лодка? Может, катер лоцмана направился к судну?
Моби Дик ушел куда-то в спальню, возле миски он оставил пару клочков шерсти. Я подняла их с пола и выбросила в пустое мусорное ведро, потом еще раз обошла нашу квартиру, заглянула в комнату, которую приготовила для них. Темно-синее постельное белье и полотенца, которых я на всякий случай положила по два – для тела и для лица – лежали на светло-сером раскладном диване. Напротив него стоял телевизор, который я умоляла Петю больше не включать. Сначала мы,