– Не обращай внимания на мою маму. Она всегда была странной. Не знаю, что взбрело ей в голову на этот раз.
Лев поджал тонкие губы, вчера он сбрил усы и теперь выглядел сильно младше меня. Наверное, мама представляла рядом со мной мужчину, у которого на лице много волос – густая борода с жесткими волосами, с вкраплениями седины. Мужчину с широкими ладонями и толстыми венами на их тыльных сторонах, мужчину с широкой спиной и, может быть, небольшим пузом. Мама бы отдала меня и медведю, если бы тот посватался, но Лев ей не понравился и никогда не понравится.
Я повела его в свою комнату. Пыль парила в свете солнечных лучей, падающих в окно. Я задвинула шторы и потянула Льва на кровать.
– Ты что делаешь? – улыбнулся он.
– Мама ушла на два часа. Ну же, расслабься.
Я села перед ним на пол, задрала ему футболку и лизнула дорожку волос, которая тянулась от ремня на джинсах до пупка. Кожа у Льва была чуть влажная, мы сильно вспотели в автобусе и пока шли пешком до нашего с мамой дома. Соль с его живота осталась у меня на языке. Я прижалась к нему щекой, закрыла глаза и вдохнула его запах.
– Если мама приготовит мясо… Просто не ешь его, ладно? Я тоже не стану есть.
– Все в порядке. Я не хочу обижать твою маму.
Я села на Льва к нему лицом, сжав его бедра между своих коленей, и положила его ладони себе на грудь.
– Мы позже искупаемся, если ты не против, – сказала я.
Лев обхватил меня за талию, повалил на узкую кровать и придавил к жесткому матрасу.
На озеро мы в тот день так и не вышли, сначала провалялись в постели, затем прошлись по селу. Вечером мама все-таки приготовила нам мясо, еще и нарезала кровяную колбасу. Мы со Львом съели только картошку и салат из огурцов и помидоров. Мама, конечно, разозлилась.
– Что за мужик, который не ест мясо, – сказала она, швырнув в раковину наши тарелки.
Остаток вечера, пока мы со Львом мыли посуду, мама провела в своей спальне за телевизором и вышивкой. Когда мы убрались в кухне, я отправила Льва в свою комнату, а сама пошла к маме.
– Папе тоже было жаль оленей, помнишь?
– И что? Он прекрасно ел мясо.
– Он заботился о животных. Ему бы понравилось, что Лев бережет природу.
– Ты совсем отца не знала.
– Это ты его не знала! Ведь я тебе сказала, чтобы ты те рога сняла, и отец перестанет приходить, и оказалась права!
– Без тебя отец снова стал меня навещать. Он видит, как я одинока. Знает, что ты почти не приезжаешь. Совсем забыла родные места.
Я закатила глаза.
– Это неправда. В любом случае, если ты хочешь, чтобы я чаще приезжала, может быть, стоило бы получше нас принять? Проявить уважение к тому, что мы не едим мясо, побыть с нами, прогуляться, сходить к озеру. Лев здесь никогда не бывал, но очень хочет познакомиться с моим селом.
– Зачем это тебе, Соня? Вы с ним ненадолго. Ты такая же, как я, как твой отец. Мы все одиночки. Нам так лучше. Ты никогда не сможешь посвятить себя другому человеку, не сможешь беспрекословно любить его, заботиться…
– Смогу, – перебила я ее. – Я не такая, как вы с отцом.
Мама промолчала. Я вздохнула и вышла из ее спальни. Какое-то время я стояла в коридоре и обдумывала мамины слова. Смогу ли я позаботиться о Льве, если он заболеет? Смогу ли я пройти с ним через какие-либо испытания, если что-то случится с нами или в мире? Будем ли мы вместе до конца и зачем я привезла его сюда, если не была в этом всем уверена? Зачем показала ему свою жизнь, которую храню от всех в тайне?
Я подумала о Володе. Мне стало жаль, что он не увидел меня со Львом – молодым красивым парнем, который в меня влюблен. Не для этого ли я привезла его сюда?
Лев сидел на кровати в футболке и трусах.
– Ну как? Все наладилось?
– Не знаю… Ты чего не ложишься?
– Тебя ждал.
– Думаю, нам лучше убраться отсюда прямо с утра.
– Мне жаль, что так получилось. Но все равно я рад, что приехал. Хотел увидеть твой мир. Это очень важно для меня. Спасибо тебе за доверие. Спасибо, что открылась мне. Может быть, в следующем году съездим в Териберку? Снимем там домик. Не на твои деньги, конечно, я постараюсь заработать побольше к следующему лету.
– Чудесная идея. Я и сама хотела тебе это предложить, – сказала я, хотя уже знала, что никуда мы не поедем. Да и вряд ли наши отношения доживут до следующего лета.
Мы долго не могли заснуть, у мамы не было блэкаут-штор, к тому же стояла ужасная жара. Я вся была мокрая, и Лев тоже. Мы лежали и ворочались как в лихорадке. Одеяло и простыня пропитались нашим потом. Лев пытался обнять меня, но его тело было горячим, как печка, как раскаленный на солнце камень, и я отстранялась от него, убирала его руки, просила не трогать меня, потому что невыносимо душно. На самом деле мне не хотелось ощущать на себе его прикосновения, и я все ждала, когда же эта выматывающая ночь закончится.
С утра мама оставила для нас на столе гору блинов и варенье из брусники. Сама она снова куда-то ушла. После завтрака я не повела Льва на озеро. Наши отношения показались мне настолько смешными, что я не хотела, чтобы нас видела моя мама, чтобы нас встретил Володя. Я хотела как можно скорее покинуть Ловозеро.
Перед сном я включила телевизор – окончательно затопило Петербург. Уже несколько месяцев в новостях показывали, как оттуда эвакуируются музеи и галереи, и я все думала, а как же наше мурманское искусство, что с ним стало? Я не помнила, чтобы кто-то освещал, как вывозят наши экспонаты. Я несколько раз пыталась связаться с сотрудниками музеев, чьи контакты у меня сохранились, но многие не отвечали, а те, кто отвечал, писали, что переселились с семьями еще до затопления и ничего не знают. После того вечера в баре «Ной», когда Петр рассказал мне о картинах с Великим потопом, я написала в несколько архангельских музеев с вопросом не перевозили ли к ним что-то из Мурманска. Я предлагала свою помощь, но пока мне никто не ответил, а я особенно