– Вот как значит. Пока семья переживает страшную трагедию, тот, кто должен был быть опорой, решает уехать на развлекушки. Отлично! Просто блеск! – начала свою тираду Елена Алексеевна.
Улыбка медленно сползала с лица оцепеневшей Миланы. Конечно, она верила историям, рассказанным ей Филиппом, но они просто-напросто не ассоциировались в ее сознании с той женщиной, которую она увидела вживую. До этой самой минуты… Перемены были мгновенны и совершенно разительны: глаза обезумели и сверкали молниями, лицо перекосило, а поджатые губы выражали презрение, досаду и подрагивали от ярости. Елена Алексеевна словно постарела лет на десять и ожесточилась. Филипп же тем временем обреченно продолжал сидеть, безучастно смотря как будто сквозь свою мать, чуть ли не брызжущую ядовитой слюной.
– …Сколько раз я говорила твоему отцу, что нужно решать проблемы семьи, а не развлекаться?! – продолжала верещать Елена Алексеевна. – И теперь мой сын идет по стопам отца!
– Елена Алексеевна, что вы… зачем вы так… Ведь Филиппу нужно идти дальше. Чтобы встать на ноги, вам помогать потом, когда будет нужно… – попыталась вклиниться Милана и защитить Филиппа. В этот момент она была совершенно обескуражена и винила себя в том, что сначала потащила сюда Филиппа, а потом еще и подняла тему с переездом в Санкт-Петербург.
– Ты просто не знаешь, Милана, что такое жить без крыши над головой! Еще и пытаться сдерживать мужа, а теперь еще и сына, от идиотских идей!
– Прости, Милан, совсем забыл предупредить, что, оказывается, проживание в трехкомнатной квартире, это теперь жизнь без крыши над головой. Странно, куда делись все остальные этажи и крыша… или она просто наглухо у кого-то слетела, – качая головой, произнес Филипп.
– Здесь у меня нет ни метра, ни сантиметра! Твои дед и бабка все так устроили, и теперь с места не двинутся, сидя своими жопами на том, что должно принадлежать моей семье! Они выгнали меня!
– Совсем кратко, чтобы ты понимала, о чем речь, – обратился Филипп к Милане и быстро протараторил: – Эта трешка принадлежит родителям отца. Он купил двушку с балконом, и все договорились, что бабушка с дедушкой переезжают туда – им уже было тяжеловато выходить из дома, и балкон был палочкой-выручалочкой. А у меня и Никиты зато здесь получалось по своей комнате.
– Они должны были переписать эту квартиру на нас! – ударив рукой по столу, прокричала Елена Алексеевна.
– Если ты считала, что так должно быть, то вела бы себя нормально со всеми. А не воротила нос и отказывалась даже на праздники к ним ходить – конечно, на тебя такую умную сразу все перепишешь, сам ангел же! – Филипп вскочил на ноги, увлекая с собой Милану. – Пойдем отсюда, это конечная. Либо психиатры нужны, либо гильотина. Второе даже лучше.
– КАК ТЫ СМЕЕШЬ ТАК ПРО СВОЮ МАТЬ?! – взвизгнула Елена Алексеевна.
Филипп и Милана вышли в коридор, где начали поспешно обуваться. Тем не менее перебранка Филиппа и Елены Алексеевны не прекращалась ни на секунду, пока Милана, чуть ли не плача от бессилия, просто-напросто не знала, что же ей делать и как все исправить.
– Я все это слушать не буду точно. Если так хочется поверещать, поищи того, кто будет. Только отца не трогай тоже – я уверен, что ты на работе только так ему в любую свободную секунду мозг компостируешь.
– Конечно, может вот так над матерью изгаляться. Где мой бедный Никита, который меня всегда слушал, понимал и поддерживал…
– Ты ему нервы портила и минуты жизни, которые должны были быть счастливыми, а не попыткой дать высказаться тебе, чтобы ты не вылила все на отца. Так что иди ты к черту, все, – сказал Филипп, махнув рукой, и открыл входную дверь, пропуская вперед Милану.
– Я?! Я портила? Это из-за тебя его больше нет! ТЫ ВИНОВАТ В ЭТОМ! – внезапно прокричала Елена Алексеевна, тыча пальцем чуть ли не в лицо оторопевшему Филиппу.
– Из-за меня? – тихим железным голосом спросил Филипп, делая шаг в сторону матери. Она, почувствовав от него угрозу, отступила. – Повтори это еще раз. Давай же.
– Филипп, пойдем… прошу тебя… – аккуратно взяв его за руку, прошептала Милана.
Он повернул голову к Милане и, взглянув в ее глаза, словно пришел в чувство. Выдохнув, Филипп не сказал больше ни слова. Пулей выскочил из квартиры, не желая больше никогда в жизни ни видеть, ни слышать свою мать.
Глава 3
Воскресенье, 11 августа 2024 года
На улице дождливо и промозгло, но все это неважно для Филиппа. Он поднимается по узкой извилистой тропинке все выше и выше. Филипп уверен, что знает этот путь как свои пять пальцев. Его не отпускает какое-то странное ощущение: он не помнит, чтобы надо было подниматься настолько долго и под таким большим наклоном… И вообще, зачем он идет туда? Почему? На мгновение Филипп останавливается как вкопанный – он не может ничего вспомнить. Как он оказался на этой тропе? Быть может, стоит повернуть обратно? Нет. Почему-то в его сознании отчаянно пульсирует мысль, что он должен идти и идти вперед. Мгновенно плотный лес вокруг исчезает, а Филипп стоит на каменистой площадке и смотрит на стволы деревьев, затылком ощущая, что позади что-то, что он должен увидеть. Должен повернуться… Но он не хочет. Страх наполняет его целиком, Филипп жаждет зажмуриться и лечь, свернуться калачиком – но как только он закрывает глаза, то тут же картинка меняется. Теперь он стоит лицом к краю утеса, а шагах в десяти от него, на самом краю – его брат Никита. Филипп хочет крикнуть ему, чтобы тот отошел, не стоял так близко, ведь там опасно! Но горло Филиппа словно сдавливают безжалостные ледяные пальцы. Он силится сделать вдох – и не может. Падает на колени, царапая пальцами горло. Ничто не помогает. Извиваясь, Филипп пытается подползти к брату, чтобы во что бы то ни стало отвести его от края. Кажется, что каждый метр он преодолевает целую вечность… И все же остается совсем немного – буквально несколько сантиметров отделяют его пальцы протянутой руки от щиколотки брата… как вдруг Никита оборачивается и смотрит на него сверху вниз.
– Ты виноват. И только ты.
После чего делает шаг в пропасть.
Филипп проснулся в холодном поту, на сбитой, видимо от его метаний из-за кошмара, кровати. Перед его глазами все еще стояла череда картинок из страшного сна: лицо брата, полное презрения и обиды, как он исчез в черной бездне. А в ушах