У себя в кабинете я ложусь, и сон подбирается ко мне, но его прерывает телефонный звонок. Нет ничего противоестественнее звонка в ночном служебном кабинете. Я беру трубку.
— Боря, выручай.
Это дежурный Паша Беседин — значит, не шутки. Мы слишком давно знаем друг друга, и в такое время он по пустякам не стал бы звонить.
В дежурной оживленно. На переднем плане пара: женщина — большая, блеклая и агрессивная; мужчина — маленький и смущенный. Между ними чемодан. Женщина наступает:
— Я — воровка? Кто говорил: «Будешь моей — все твое!»? Говорил или нет?
Мужчина мнется.
— Может, и говорил. Пьяный же я был.
Паша меня манит в другую комнату.
— Понимаешь, Игорь Березовский на краже в магазине, а тут они пришли, — кивает в сторону двух женщин и протягивает лист бумаги. На нем написанное крупным, четким почерком заявление, не оставляющее сомнения в серьезности происходящего. Я спрашиваю у женщин, кто написал заявление. Отвечает старшая:
— Писала я, сестра смущается.
— Она адрес запомнила?
Девушка говорит тихо:
— По памяти, думаю, найду.
Мы втроем едем на Полюстровский проспект, мимо места, где нашли труп Игоря Игнатьева. Подъезжаем к трем совершенно одинаковым девятиэтажным домам. Выходим из машины. Девушка неуверенно идет к среднему дому. Останавливается, медленно обходит его.
— Этот, на пятом или шестом этаже.
Лифт уже отключен. Поднимаемся на пятый этаж. Она обходит всю площадку, разглядывая двери квартир, затем поднимается еще на этаж. Около одной из квартир она останавливается.
— Эта! — и показывает на белый пластмассовый лист, прибитый около черной дерматиновой двери.
Сверху на листе надпись: «Просьба ко всем, кто не застанет хозяина, оставить автограф», сбоку на веревочке карандаш, как у официанток в столовых. Снова надо звонить в чужую квартиру, ломиться в чужую жизнь. Женщины стоят, ждут. Мне очень не хочется. Чувствую, здесь не так просто, как в заявлении, но не уходить же, коль приехали. Слышатся шаги и мужской голос:
— Кто там?
— Андрея можно?
Зашуршало за дверью, потом она распахивается. Открывает дверь парень лет двадцати восьми. Спокойно смотрит на меня, замечает женщин, смущается и краснеет.
— Я из милиции, можно войти?
— Пожалуйста.
Мы заходим. Квартира трехкомнатная, у входной двери плакат с Эйфелевой башней, видом города и надписью: «Париж уже не тот!», светильники под бронзу и старину. Выясняется, Андрей живет один, родители-врачи работают по договору на Севере. Мы проходим в его комнату: комбинированные шкафы с книгами и безделушками, письменный стол с газетами и журналами. На стенах эскизы — профессиональные и любительские. Над застеленным диваном комбинации женских лиц и тел, целые листы из зарубежных журналов. Голый мужчина с бородой и протянутой рукой, женщина в фате, кувейтский эмир в красном бурнусе. Де Голль, Насер, иконы. Почти поп-экспозиция.
Мы переходим в гостиную. Все богатство здесь — стены в картинах, масках красного дерева, в чеканке, сервант забит хрусталем и фарфором. На столе две пустые бутылки из-под шампанского и два бокала, на журнальном столике — магнитофон.
— Вы знаете, почему мы здесь?
— Откровенно говоря, не совсем понимаю.
— Вас обвиняют в попытке изнасилования.
Лицо парня пошло пятнами, он заговорил быстро, проглатывая слова:
— Меня — в изнасиловании? Она сумасшедшая. Вместе весь вечер гуляли, сама сюда пришла, сама пила, сама разделась. У нас ничего не было. Она как закричит: «Я уже не девушка, раз ты меня голой видел! Меня теперь на Кавказе никто замуж не возьмет!» Кричит: «Поехали к сестре, поженимся!» Я перепугался и согласился. Когда она оделась и успокоилась, я не поехал, — не хватает по ночам истеричек ублажать. Стала угрожать: «Такое сделаю — на коленях стоять будешь». Я ее выставил.
Возвращаемся мы вчетвером. Вот он, тяжелый хлеб следователя! В ситуации, где нет посторонних свидетелей, он должен на основании обстоятельств, логики, интуиции, наконец, взвесить все «за» и «против» и принять решение. Ведь «каждое совершенное преступление должно быть раскрыто, а преступник, его совершивший, должен быть изобличен и наказан», но ни в коем случае не должен пострадать человек невиновный. И первым встает очень старый вопрос: «А был ли мальчик?»
В дежурной меня ждет сюрприз: сидит бедным кроликом сломленный обстоятельствами Резо. Он проснулся среди ночи, захотел по нужде, не понял, где находится, поднял шум — едва уняли. Я Андрея до прихода следователя передаю Паше, а с Резо мы размещаемся у меня в кабинете. Раннее-раннее утро. Мы сидим помятые. Из Резо вышел весь хмель. Он оказался хрупкой натурой и сник окончательно. Сейчас с ним легко говорить о деле. Чем дольше длится с ним разговор, тем больше он представляется просто покупателем, знающим только то, что рассказал. Правда, появился совсем новый человек — Автандил, по-домашнему Авто Габелия, о котором Резо знает совсем мало: учились в Зугдиди в одной школе, потом пути разошлись. Случайно прошлым летом встретились в Гагре, просил помочь с покупкой машины, знает только рабочий телефон Автандила. Данные, которые я могу получить в это время, очень скудные: Габелия Автандил Георгиевич, 1946 г. р., ур. Зугдиди, проживает на Софийской улице, домашнего телефона нет, инженер отдела снабжения городского садово-паркового управления.
До работы можно успеть выпить горячего. Спрашиваю Резо — он безразлично кивает головой. Сейчас вблизи работает только вокзальный буфет. Добираемся туда в переполненном в час «пик» трамвае. Когда входим в огромный билетный зал, Резо окончательно шалеет, с испугом глядит на сотни бегущих, размахивающих портфелями, сумками людей. Я веду его в буфет, где те же люди с лихорадочной поспешностью поглощают свои чаи, кофе, какао, котлеты, пирожки, бутерброды. Я спрашиваю, не хочет ли он есть. Резо, оглядев выставленные на железных тарелках образцы, морщится. Я беру по два стакана какао и пирожные. Представляю его впечатление от ленинградского гостеприимства. Мы с трудом находим место на стойке среди остатков еды, недопитых стаканов. Народу так много, что буфетчицы не успевают поворачиваться. Я пытаюсь отвлечь Резо от нехороших мыслей смешными историями из служебной