— Мы уже не переносим разлуки!
Я пытаюсь улыбнуться. Очевидно, не очень получается, раз Марина уже другим голосом спрашивает:
— Что-нибудь случилось?
— Ночной знакомец, кажется, сейчас улетел или улетает, а он тот самый, кто нужен.
Марину зовут члены ее экипажа.
— Извини, опаздываю. Прилечу — позвоню.
Меня же почему-то охватывает полное безразличие — поехал бы домой спать, да надо докладывать о неудачной погоне.
От начальника узнаю, что проверка «тузовской версии» закрутилась: подвергается спектральному анализу биография, проверяются его квартира, адреса, переданные мною по рации. И уже всплыла любопытная деталь. Тузов известен в городе как рьяный картежник, не очень чистоплотный и недавно крупно проигравшийся. Это уже, как говорится, «теплее». Начальник, кажется, почти успокоился.
— Иди-ка ты домой, отоспись. После проверки Тузова дело забирают в управление. Откровенно говоря, сделали мы не так мало. А за что ругать — в нашем деле всегда можно найти.
Я ухожу к себе, вешаю на двери кабинета записку, что сегодня приема не будет. Запираюсь изнутри, откидываюсь в своем чудо-кресле. Мыслей нет, я окончательно исчерпался. Домой ехать нет сил даже на машине. Составляю в который раз стулья, ложусь, отчетливо понимая, что спать днем таким образом — безнравственно. Забываюсь сразу. Из внешнего мира поступают сигналы в виде частых телефонных звонков, стука в дверь. Я их слышу и не слышу. Пока не раздается очень громкий, очень длинный звонок. Я просыпаюсь, но не шевелюсь. Звонок длится, будто кто-то знает о моем нахождении в кабинете и дает возможность проснуться, спокойно подойти к телефону, взять трубку. Далекий мужской голос спрашивает меня, а затем я слышу Марину:
— Товарищ капитан, разрешите доложить! Опасный преступник Тузов обезоружен и сознался в содеянном.
Я молчу.
— Почему молчите? — удивленно спрашивает Марина.
— Просто я поражен!
Она весело смеется.
— Вы бы видели его физиономию, когда он узнал меня в салоне! Решил, видно, про себя, что находится под моим наблюдением с момента нашей встречи. До посадки не шевелился, все на меня глядел. Тут хотят с вами поговорить. До свиданья!
Я почти физически ощущаю, как она хочет услышать от меня хоть что-нибудь, но молчу. Снова мужской голос:
— Говорит начальник угрозыска Харькова Сергиенко. Нами задержан Тузов Вячеслав Васильевич. При допросе он сознался в убийстве Игнатьева. Изъято около четырех тысяч рублей. Объясняет ссорой, возникшей из-за нежелания дать в долг Игнатьевым крупной суммы денег. Как с ним быть дальше?
— Дайте ваш телефон. Я сейчас доложу начальству. Вам скоро позвонят. Спасибо за все!
По окончании дела часто кажется случайным изобличение преступника. Причем создается это впечатление от неверной посылки, что преступнику легче скрыться, чем его найти, поскольку он все знает и может избежать ошибок. На деле все наоборот: он знает только одно — его ищут, но не знает — кто, как, обнаружены ли какие-нибудь следы.
Не было случайности и в этом деле. Кульминацией, безусловно, была ночная встреча, где Тузов выдал себя. Но ведь и вопросы, стоявшие перед ним, были не из простых: почему ночью кто-то осматривает его машину, почему незнакомый человек называет его по имени-отчеству и говорит явную ложь о продаже машины? Ну а явление Марины в самолете заставило бы капитулировать кого угодно.
Трудно сказать, как именно, когда и где нашли бы Тузова, выдержи у него нервы. После появления Хасиятулина все было предрешено, просто могло взять больше времени, потребовать усилий большего числа людей, чтобы среди нескольких сот человек, проживающих в указанном им доме, найти одного-единственного, но конец представляется неотвратимым.
Закончилось дело, взявшее неделю моей жизни, а о нем и знать никто не будет. Разве только в «Вечерке» появится маленькая заметка с изложением фабулы и фамилиями героев, в конце будет сообщено об одобрении, которым был встречен присутствующими суровый приговор убийце. Дело положат в архив, где оно покроется пылью. Через положенное количество лет его сожгут, к тому времени о нем забудут все, включая меня, Осталась Марина. Кто я для нее? Она в моей памяти молчит и улыбается.
Уже полночь. Я снова у здания аэропорта, гляжу на огромное асфальтовое поле. Ревут взлетающие машины, далекие красные мигающие звезды при посадке превращаются в гигантские самолеты. Пассажиров совсем мало — со всех рейсов наберется на один. Проходят экипажи: щеголеватые летчики с добротными портфелями, веселые стюардессы с красивыми форменными сумками, нет только Марины, а она должна быть на одном из этих рейсов. Ветер метет по полю мелкую снежную пыль, на один момент становится тихо, и я вижу медленно идущую против ветра женскую фигуру. Она придерживает одной рукой шляпу, другой полу пальто. Хотя голова наклонена к плечу, Марину узнаю сразу Я беру в одну руку ее сумку, другой прижимаю к себе в веду к такси, ждущему меня. Мы садимся сзади. Неожиданно я чувствую, как ее холодная щека прижимается к моей, а пальцы находят мои и замирают. Город холоден, слабо освещен, пуст. Разные его улицы, столько раз исхоженные, превращаются в одну бесконечную, как одной становятся навязчивые мелодии «Маяка». Машина идет мягко, щека Марины слабо пахнет духами, ее глаза закрыты.
Ее дом старый, как все вокруг. Мы идем под арку во двор, потом в следующий, наконец, третий упирается как раз в нужную парадную. Поднимаемся на четвертый этаж. Тихо открываем дверь. Длинный коридор с множеством комнат. Мы осторожно передвигаемся в конец его.
— Много людей у вас живет?
— Да, много.
— И все чужие?
— Да, чужие.
Потом вдруг Марина повышает голос:
— Не нервничай, иди спокойно.
Наконец комната. Верхний свет она не зажигает, только ночник с бегающими рыбками, и тихо, почти неслышно, звучит приемник. О чем большем может мечтать человек — комната, как на другой планете. За пределами бушует мир со своими вечными проблемами, а мы летим, плывем, тихо движемся в своей ладье.
Мы сидим в креслах, она что-то наливает на донышко пузатых рюмок. Мы пьем, молчим, снова пьем. Ломит глаза, я закрываю их и откидываюсь. В темноте мелькают синие и серебристые точки. Тишина почти полная, только изредка слышен звук проезжающей вдали автомашины.
Теперь я убежден: с того момента, как увидел Марину, от меня ничего не зависело. Я неотвратимо должен был оказаться здесь после последней сумасшедшей недели, после других таких же недель, мелькающих сейчас в памяти. Они были просто ступеньками в эту комнату.
У каждого человека была такая вот комната, во всяком случае, каждый к ней стремится. Пусть темная, почти беззвучная, где другой человек не виден и