Я разочарованно пожал плечами:
— Ну извините.
— И потом, я не могу понять, почему вдруг покупатели приходят ночью к машине, а не днем к хозяину?
— Мы были рядом на дне рождения и решили одним глазом взглянуть на машину, Илья Кузьмич сообщил нам ее номер.
Упоминание в который раз о легендарном Илье Кузьмиче довело его до белого каления, но он сдержался.
— Я ничего не продаю, и разрешите с вами распрощаться.
Он уходит. Не нравятся мне бодрствующие по ночам, полностью экипированные люди, — не меня же он ждал, Тут определенно что-то не так. Мы снова садимся в машину. Видимо, начинает сказываться усталость всей сумасшедшей недели — в голове ни одной мысли, только вертятся фамилия Тузов и убеждение, что где-то совсем недавно она попадалась. Марина трогает за рукав, я пожимаю плечами.
— Тебе когда на работу?
— У меня утренний рейс.
— Тогда поехали, здесь делать нечего.
В дороге меня начинает мутить, мысли путаются. Борисов в махровом халате с яйцом в руке, Тузов, который вот-вот вышибет из меня дух, толпы голодных американцев грохочут над самым ухом пустыми алюминиевыми мисками, и так все время до дома на Мойке, где Марина выходит. Она посылает воздушный поцелуй и скрывается во дворе. Хасиятулин быстро доставляет меня на работу.
Я обвожу взглядом свой кабинет. Все привычно, все на местах. Я подсаживаюсь к пишущей машинке и медленно по буквам печатаю, почти не думая. Получился список подозреваемых в последовательности их появления в ходе расследования: Валентин — Гордин — Авто — Тузов, и заканчивается перечень фамилией Игнатьев. Гляжу на лист и вспоминаю наконец, что видел фамилии Тузов и Игнатьев именно в таком написании — через тире. Только в шахматных партиях фамилии соперников записываются через тире, а значит, видеть я мог такое только в одном месте. Я достаю коричневую тетрадь Игнатьева, листаю ее, пока не нахожу партию Тузов — Игнатьев. Бегло просматриваю ее — скучно, хоть и грамотно. Закончилась она неожиданно. В самом конце в равной позиции Игнатьев грубо ошибся. На служебном «газике» снова еду к Тузову на квартиру — его машина отсутствует. По рации передаю номер «Волги» Тузова с просьбой сразу поставить меня в известность при ее обнаружении. Сам направляюсь к нему на квартиру. На настойчивые звонки очень долго никакой реакции, наконец раздаются шаркающие шаги, и старческий голос спрашивает о причине столь раннего визита. Я представляюсь и прошу открыть. Ответ краток: без санкции прокурора милиции в такое время в квартире делать нечего. По опыту знаю: настаивать бесполезно, там человек, знающий свои гражданские права; дверь ломать не будешь, по водосточной трубе на третий этаж не полезешь. В конце концов в равной позиции Игнатьев грубо ошибся. Человеческая жизнь состоит из контактов между людьми. Задача ведущего расследование выявить все контакты, имеющие отношение к делу, дать им оценку. У меня же не идет из головы наша недавняя встреча: почему он не спал, почему был возбужден и насторожен? Хотя я отлично понимаю, что Тузовых на свете тысячи.
Идет снег; не достигая асфальта, тает. В такие моменты какой желанной представляется жизнь гроссмейстера Коли Крогиуса! Раз в год играть в среднем международном турнире, писать статьи для шахматного бюллетеня, изредка находить свою фамилию в центральной прессе. На склоне лет как итог жизни выпустить солидное исследование по дебюту или эндшпилю. Нет тебе начала и окончания работы, надоевших посетителей и сбежавших преступников. Все тебе друзья или соперники в старой, как мир, игре. И есть спокойная уверенность, что занимаешься очень нужным, очень непростым делом — сразу тебе спорт, искусство и наука. Лет сто назад так жили профессора — тихо, содержательно, достойно.
По рации дежурный передает, что машина Тузова обнаружена на Детской улице Васильевского острова. Мы едем туда. Ее охраняет постовой милиционер. Я освобождаю его от охраны машины, а свою ставлю достаточно далеко, оставив хороший радиус обзора. Город оживает, люди ускоряют движение, как в немых фильмах, которые показывают сейчас, и люди кажутся не совсем нормальными, но, может, это только у меня в голове от переутомления. Я закрываю глаза и отключаюсь до тех пор, пока водитель не толкает меня в бок. Тузов открывает машину, садится за руль и трогается. Мы — следом, с трудом сохраняя необходимую дистанцию. Устарели наши «газики», с частными машинами им теперь не сладить. Спасает, что Тузов едет аккуратно, не превышая положенной скорости. В конце концов оказываемся на Моховой. У одного из домов Тузов останавливается и заходит в парадную. По рации передаю номера домов и парадные, в которые заходил Тузов.
Старая добрая Моховая. Это не огромный, современный проспект, где не только конца — противоположной стороны не видно. Это обжитая десятками, сотнями тысяч людей уютная улица начала века. Здесь жила и, возможно, живет девушка, с которой я впервые в жизни поцеловался. Ее звали Нонна, высокая, тоненькая, с белыми длинными волосами. На ней было коричневое вельветовое платье с белым воротничком, от нее шел неизвестный мне дотоле запах духов и пудры. Говорила она тоненьким голоском о том же, что и все тогдашние ленинградские девочки-девушки: про новый фильм «Счастливого плаванья!» с нахимовцами и Черкасовым, о музыкальности хора мальчиков при капелле, про красоту музыки танца маленьких лебедей и танца с саблями, которые тогда ежедневно передавались по заявкам радиослушателей. Мы ходили в кино на трофейные фильмы с завлекательными названиями, в странные театры тех лет, когда часто кроме нас в огромном зале были только военнослужащие, для которых посещение театров считалось необходимой мерой политвоспитания, в единственное кафе-мороженое на Невском, но возвращались мы всегда на Моховую. Я тогда даже мечтал поселиться где-нибудь здесь, поближе к предмету моего увлечения.
Тузов выходит из парадной и быстро идет в сторону, противоположную от его машины. Пока я размышляю, к чему бы это, он выходит на проезжую часть улицы, останавливает такси, садится в него. Машина разворачивается к улице Белинского и набирает скорость. «Волга» идет очень быстро, мы едва успеваем пристроиться за ней. Довольно долго удается держать ее в пределах видимости, но в конце Московского проспекта во время очередной пробки они все-таки уходят. Теперь я почти убежден, что знаю цель Тузова. И на вопрос водителя: «Куда ехать?» — называю аэропорт.
Изможденный многолетней безупречной службой «газик» вздрагивает и устремляется в заданном направлении. Минут через десять он лихо подкатывает к центральному зданию аэропорта. Я прохожу все павильоны, народа немыслимое множество. Тузова не видно. Я выхожу на улицу и стою в раздумье — идти ли к местному начальству за