«Подойдет?» — спросил он.
Воробейчик помял сукно в пальцах и замычал: «М-мм… Это же самый высший сорт! И где, интересно, вы такой брали? И почем?»
Заказчик — пухлый, с жидкими белесыми волосами, выбивавшимися из-под кепки блином, и говорил так быстро, захлебывался и запинался: «Материал сорока на хвосте принесла, а почем брала — неизвестно, не успели спросить, улетела».
Как и полагается в таких случаях, зашла речь о прикладе, о подкладке, то есть, о козырьках, о фасоне — с ремешком или без, с ремешком на пуговицах или просто так, и когда обо всем было переговорено и назначена цена, срок изготовления, — а за ценой щуплый не постоял, — Воробейчик услышал: «Только ты имей в виду, хозяин, — чтобы ни одна душа не знала, для кого делаешь, и чтобы никто этих фуражек, когда сошьешь, и на выставке не видел, а ежели будет остаток — вернешь. И гляди — наше слово крепкое. Ежели что, так мы тебя…»
Что они сделают — мастер допытываться не стал, хотя смутно догадывался, и в ответ на суровое предупреждение ответил: «Тихо, ша! Вы сказали — я сделал. Вам требуется — а мне выгодно. А как вас зовут и где вы ночуете — мне так же нужно знать, как сто хвороб моему сыну! Придете все сразу получать или по частям? Не сразу?.. Ну и ладно. Задаток вы мне оставили, загляните, мм-м, через восемь, нет, через девять дней — что-то уже будет готово».
Воробейчик, рассказав об этом, остановился. Повздыхал, помял бородку и, снизив голос почти до шепота, добавил:
— Таки мастер — всегда мастер. И чтобы я не умел кроить! А! Значит, получилось двенадцать штук, как заказывали, и осталось еще на одну. Так я сшил эту, тринадцатую фуражку молодому человеку, который заходил сюда вчера. А что? Им этот кусок все равно ни к чему, а я — кустарь-одиночка без наемного труда, так имею я право заработать пару копеек на жизнь, как вы скажете?..
9
В жизни Ардальона Аристарховича Петенькина — по социальному происхождению «служащего», как он писал в анкетах, а на самом деле сына мелкого чиновника из бывшего, царских времен, министерства земледелия — наступили перемены.
Боже мой, еще совсем недавно он вел тихую, размеренную, вполне скромную жизнь, отбывая положенные кодексом о труде часы за своим столом на Тентелевской базе; еще совсем недавно он со спокойной душой ходил в кинотеатр «Паризьен», или «Сплендид-палас», или «Арс», переживал вместе с Клавдией Игнатьевной муки любви или преступные страсти экранных героев: еще недавно умилялся бесстрашием Дугласа Фербенкса, наивной красотой Мэри Пикфорд или невозмутимостью Бестера Китона, а ныне — где все это?
Он, Петенькин, принимает прямое и активное участие в некоей важной, сугубо секретной операции «Тринадцать шапок», и от него теперь требуются не только исполнительность, аккуратность и точность — качества, которыми он блистал, ведя бухгалтерские книги и работая с картотекой поставщиков-покупателей, но и смелость, и выдержка, и хладнокровие… Ах, если бы только Клавдия Игнатьевна, Клавочка, как он уже не раз мысленно ее называл, знала, чем, кроме своей прямой служебной деятельности, занимается ее Петенька!
Впрочем, справедливость требует сказать: пока нигде и ничем рисковать товарищу Петенькину не надо было. Он, как и обычно, садился утром в вагон знакомого ему маршрута № 9 и, как всегда, втиснувшись в середку и держась за кожаную петлю, терпеливо ожидал конца утреннего путешествия через весь Ленинград. Только одна разница: делая вид, что дремлет, смыкая веки, он на самом деле был весь внимание — чутко и настороженно присматривался к ближайшим соседям. Ага, вот мелькнуло лицо Мукосея, одетого нынче в плохонький облезлый плащ и прячущего свой тонкий длинный нос под мятой шляпенкой… А это кто — вон там у входа? Ну да, так и есть — Сударов! На нем сегодня легкая меховушка, теплое пушистое кашне в полоску и шапка пирожком. Вид вполне обеспеченного человека — может быть, нэпмана, из некрупных, может, приказчика из частного торгового заведения…
Первые два дня никаких неожиданностей не принесли. Сударов, сжимая и разжимая жилистые пальцы, сетовал:
— Ну, видать, Корзубый и Ванька Бондарь из этой же шатьи-братьи. Мы их подсекли — вот и затаилась вся остальная хевра!
Лукомский, как всегда, напружиненный, будто изготовившийся к прыжку в любой час, в любую минуту, не утешал, не успокаивал, не наставлял.
Только возражал Сударову:
— Мы, угро, как рыбаки: они то ждут, пока клюнет, то сами забрасывают сеть и вытаскивают улов. Не согласен, Костя-Константин?
На третий день, придя на работу, Петенькин поспешил к телефону. Встречаться и разговаривать, объясняться со своими «ангелами-хранителями» ему было Строжайше запрещено. Если что надо сообщить — вот номер телефона, спрашивать Еремея Еремеича и говорить с ним так, чтобы другие ничего не поняли.
Он так и сделал. Снял трубку, нажал кнопку группы А, попросил:
— Барышня, пожалуйста, 212-48! — И, когда на другом конце провода ответили, сказал, стараясь унять дрожь в голосе: — Вы, Еремей Еремеич? Да, благодарю вас, все в порядке… Хочу сказать, что груз, которым вы интересовались, ну, в смысле из Костромы, прибыл. Нет, не вчера. Сегодня утром. Одно место.
Хотел он того или нет, но причинил этим сообщением неприятность Сударову и Мукосею — оперативникам угрозыска.
— Что же это вы, братья-разбойники, — выговаривал им Лукомский. — Не способны узреть, как в «почтовый ящик» опускают «письмо»?.. Я же объяснял: одному все время быть рядом!
«Братья-разбойники» смущенно улыбались: виноваты, прошляпили.
10
Трамвай еще не дошел до остановки «Балтийский вокзал», когда Петенькин почувствовал рядом с собой какую-то возню. Он осторожно повернул голову влево и не столько увидел, сколько почувствовал, как Сударов, стоявший где-то рядом, сделал резкое движение и напрягся — под его плотно сжатыми челюстями вспухли желваки. Несколько мгновений длилась борьба, потом пристроившийся возле Ардальона Аристарховича чернявый тип с начесом на низкий лоб и нахальными глазами бросил негромко, но угрожающе:
— Пусти, гад! Чего надо-то?
— Спокойно, гражданин, — отчетливо произнес Сударов, — вы, извиняюсь, не в тот карман залезли. По ошибке, конечно! — Он сделал еще движение.
— Уй, больно! Пусти, нахалюга! Мне выходить пора, и так на работу опаздываю! Чего привязался?
— Выйдем, выйдем, — почти миролюбиво согласился Сударов. — Только вместе выйдем! У вас, гражданин, ничего не пропало? — обратился он к Петенькину. — Проверьте, пожалуйста!
Ардальон Аристархович сунул руку в правый карман, потом в левый — там уже лежало что-то. Страшно покраснев,