— Да я… у меня… Вот, кажется… — Но, заметив, как грозно блеснул глазами Сударов, поперхнулся, закашлялся и сдавленно проговорил: — А-а… нет, нет… У меня все в порядке… Да, да, спасибо…
На ближайшей остановке Сударов заставил чернявого выйти из вагона, несмотря на его сопротивление и возгласы вдруг отыскавшихся заступников, свистком подозвал милиционера, и дальнейшего Петенькин не увидел. Из конторы он, несколько ошарашенный, опять позвонил Еремею Еремеичу и передал, что «имеется поступление в адрес вашего предприятия. Одно место. Из Костромы».
— Знаем, знаем, — отозвался насмешливый голос Лукомского. — И даже вместе с экспедитором. Благодарю. — И он тут же повесил трубку.
Пойманный Сударовым чернявый с начесом на лоб оказался небезызвестным карманником по кличке Вьюн, а по фамилии — Гальченко, он же Иванов, он же Лапкин-Терехов. На вопрос — зачем опустил в карман гражданина украденный бумажник — хладнокровно ответил, что бумажник он действительно хотел было «сделать», но в карман «голубой фуражки» и заглядывать не собирался. И тут же спросил:
— А где он, тот лопатник, а ну покажите? Шо я буду кому-то дарить свое добро, да? Шо бы я опустил кому-то свой лопатник? Хе-хе, гражданин начальник! Это я у него мечтал попользоваться, ну, который в голубой фуражке, да вот невезуха, сварился малость.
Ничего другого он не сообщил: нет, не знаю, не видел, понятия не имею, и вообще какая-то там голубая фуражка ему «до фени»!
— Ну так что, голуби-други, — вопрошал Лукомский, с эдаким ядовитым значением почесывая висок, — в школу-четырехлетку вас отправлять, что ли, или как?.. Вы же мне чуть-чуть «Петеньку» не раскрыли! А ежели там, в трамвае, еще один ширмач «работал»?.. Чего доброго, в один миг понял бы, что «Петенька»-то — наседка! Не то, все не то! Никого и ничего, ежели заметили, не трогать! Пусть свое дело делают. Выследить и взять — дома или на улице. Вот так. И чтобы без спектаклей.
11
Лукомский медленно шагал по набережной Невы. На осенней реке было пустынно — ни лодок, ни пароходов. Она катила свои волны плавно, неторопливо, и могло казаться, что вода вообще не движется, а только тихо переплескивается в гранитных берегах, как озеро.
Нужно было обдумать ситуацию. Внешне она представлялась простой, но на самом деле была чертовски сложна.
В самом деле, в городе обворовывают людей, которые каждодневно трудятся, чтобы заработать на кусок хлеба. Обворовывают так нагло, словно нет власти, карательных органов и вообще порядка.
Как с этим справиться?
Ну вот, ухватились за кончик нити, и уже известно, что существует в Ленинграде организованная шайка карманных воров и что похищенное складывается в карманы «почтовых ящиков» — типов, имеющих на своей преступной башке голубую фуражку особого фасона. Обычная уловка, чтобы не попасться с поличным. И что этих «почтовых ящиков» — двенадцать.
Но где, на каких маршрутах трамвая и автобуса они орудуют? В городе свыше тысячи единиц того и другого, не посадишь же в каждую такую «единицу» по сотруднику угро?
Чтобы покончить со злом, необходимо добраться до его истоков, до того, кто стоит во главе этой пиратской шайки.
Но как?
Клюнувший на Петенькина чернявый, по кличке Вьюн, молчит. И понятно — почему: все эти «деятели» связаны круговой порукой, и если кто-то попытается «завязать» или даст откровенные показания, раскроется — его могут достать и прикончить даже за решеткой. Боится чернявый Вьюн. Боится и молчит.
Причастны ли к «Тринадцати шапкам» Ванька-Бондарь и Корзубый — неизвестно. Пока из них ничего на этот счет не вытянули.
Правда, есть кое-какие полезные людишки среди пестрой массы бывших и настоящих скокарей, медвежатников, домушников, малинщиков, ширмачей и прочей уголовной братии, но и они пока что нич-чегошеньки путного разузнать не сумели. Воровской синдикат законспирирован прочно.
12
На шестой день от начала операции Мукосей и Сударов заприметили пигалицу-девчонку. Торчащие в разные стороны пепельного цвета вихры, нос луковичкой, ватник, подпоясанный старым линялым галстуком… Пробилась в трамвае к бабуле, у которой кошелек лежал поверх набитой покупками сумки, а затем к Петенькину — и сунула ему добычу в карман пальто. Выследили девчонку, проводив до самого дома, пригласили в машину.
Воровка хныкала, и плакала, и пробовала визжать — не помогло. В конце концов открыла, что знает только одного, с кем работает на один кон, — дядю Микешу. Он указывает, в каких трамваях или в другом месте «устраивать шмон», а что добудет — велено складывать в карман «голубой шапки».
— Так, так. Ладно, — приговаривал Лукомский, записывая показания. — А шапка-то одна и та же всегда?, В лицо знаешь человека или как?
— Не… В лик я не помню, да и не гляжу… А, разные… Мне чтобы только вот такая шапка голубая… А потом… — Она запнулась. Примолкла.
— Ну чего же ты? Замахнулась — руби! Что потом?
— А потом велено с дядей Микешей встречаться и обсказывать, где чего и сколько взяла, когда, значит, шмонала…
— А встречаешься с ним где?
Она долго молчала, опустив голову и размазывая по лицу слезы. Буркнула:
— Не знаю… Забыла…
— А-а, забыла… Ну поди посиди в коридоре — авось вспомнишь!
С нею возились до вечера, и наконец она сдалась и поведала: дядя Микеша каждый раз назначает другое место встречи и завтра велел прийти на Колокольную улицу, в подворотню дома номер два.
Девчонку поместили в камеру предварительного заключения, принесли на ужин кашу в алюминиевой миске, два куска хлеба и налили в жестяную кружку сладкого чаю. На следующий день к полудню выяснилось: задержанная по кличке Полька Шмаровоз известна как беспризорница, чьи подлинные фамилия и имя — Митрохина Анна. Трижды убегала из детского дома и один раз из детского распредприемника. Судимости за нею пока не числятся, хотя и замечена в связях с преступным элементом.
13
Группе Лукомского придали в помощь еще несколько оперативных работников — молодых энергичных ребят, недавно пришедших в угро комсомольцев. Следователь дал им одно-единственное напутствие:
— Шляйтесь по городу, ездите в трамваях и автобусах, шатайтесь по рынкам и вокзалам — лоб разбейте, а надо углядеть кого-нибудь в голубой фуражке. Только вот этого не трогайте, — он показал всем фото Петенькина, — этот — наш.
Ездили, шлялись, вскакивали то в один трамвай, то в другой, толкались на Ситном, на Кузнечном, на Сенном рынках, ходили по задам биржи труда, куда ежедневно набивались сотни безработных, — нигде ничего.
Но одному из них, Головневу, все же повезло. Проходя по Второй Красноармейской, он заметил, как некий гражданин в поношенном коротком тулупчике, не выходя из подворотни угрюмого дома с облупленным фасадом, проворно снял