— Чего ты! Дядя Микеша велел, что ежели вот такое попадется и «голубые» не встретятся, а сам он не придет, дак отдавать только пахану. Все собирался сказать, где евоная хаза, да и не сказал…
— Ну ладно, ладно, — забубнил Немчик. — Поглядеть-то…
— Нету у меня с собой. Не ношу. Затырила в одно место пока… — Она дожевала булку, поплотней запахнула ватник. — Ну я пошла. А ты — коли встренешь самого, дак скажи, мол, буду три дня приходить в тое же место, где с дядей Микешей, на Колокольную, в двенадцать часов.
Назавтра, она, как обещала, явилась в условленное место. Никто ее не ожидал. На следующий день опять пришла. Лукомский и Головнев наблюдали за ней из укромного места. Они видели, как к ней подошли двое — Немчик и с ним его подружка, как детина этот убеждал в чем-то девчонку, сначала спокойно, потом сердито и злобно, а Полька Шмаровоз отрицательно качала головой и что-то немногословно отвечала. Не дослушав ее, Немчик длинно и громко выматюгался и ушел.
Лукомскому Полька Шмаровоз объяснила:
— Я сказала: тебе дрюкать ничего не буду, а отдам только самому. Пойду вместе с ним, вытащу из затырки и отдам.
Павел Нефедыч не опрашивал, как она узнает самого. Из ее показаний уже было известно, что однажды на явку дядя Микеша пришел не один, а с мужчиной, которого назвал Федором. Для какой-то надобности этому Федору понадобилось поглядеть на маленькую худенькую девчонку. Он обронил тогда негромко, но так, что Полька Шмаровоз слышала:
— Подойдет… Пролезет… А то на стреме постоит.
И по тому, как дядя Микеша покорно кивал, слушая его, как разговаривал с Федором, по тому, как держал себя тот, Полька поняла, что дядя Микеша его побаивается. И что он, Федор, и есть в «голубых» делах самый главный.
Его, этого Федора, она и ждала теперь на Колокольной.
19
— Каким же образом оказались у вас документы Жутова? — допрашивал Лукомский повара из «Ша-нуар». — Достоверно известно, что они не ваши.
Николай Кондратьевич виновато развел руками, расплылся в извинительной улыбке.
— Грех попутал. Очень уж у меня некрасивая фамилия была — Крысолобов, ну в решил поменять. Свой паспорт выбросил, а этот, каюсь, купил на Варшавском вокзале у какого-то хлюста и скажу прямо — дал прилично… Конечно, может, за этим Жутовым какие-никакие должишки перед властью, тогда конечно — неудобная получается история, но только я тут на при чем… А штраф за нарушение — я пожалуйста, сколько угодно!
Между тем Петенькин, который по указанию Лукомского временно прекратил свои городские вояжи в голубой фуражке, а носил теперь кепку-восьмиклинку либо же теплую шапку, вдруг вспомнил, что, придя на площадь Урицкого «с повинной», настолько волновался, что совсем забыл рассказать о странном эпизоде в оперном театре, о том неизвестном, который на непонятном языке пригрозил какими-то карами, причем совершенно непонятно — за что и почему.
Он позвонил Лукомскому из автомата и рассказал об этом случае.
— Так, — сказал следователь. — Это важно. Можете прибыть сейчас к нам? Давайте. Я жду.
Когда в кабинет ввели так называемого Жутова, Петенькин даже привстал от удивления: да, именно этот тип подошел к нему в антракте.
— Узнаете? — спросил Лукомский дядю Микешу. — Ваш «почтовый ящик» на маршруте номер девять и еще кое-где?..
Жутов бросил на Петенькина безучастный взгляд и пожал плечами:
— Вы, гражданин следователь, могли бы предъявить мне и еще кого-нибудь, например бывшего царя Николая Второго, и сказать, что я незаконно купил у него по дешевке корону! Где свидетели?
Да, свидетелей не было — ни там, в Орле, где он грабил и убил человека примерно одних с ним лет, ни на Колокольной, где он встречался с Полькой Шмаровоз, ни в фойе бывшего Мариинского театра. А глазное — фотография бандита Шлюна-Шлюнаса не обнаруживала сходства с тем, кто проживал в Ленинграде по документам покойного Николая Жутова.
И тогда Лукомский попросил помочь знакомого врача, сведущего отчасти и в криминалистике.
Доктор Аркадий Соломонович Баневич, довольно грузный, с отвисающим животом, бывший брюнет, — бывший, поскольку по его волосам хорошо прошлась седина, — имел своей главной специальностью психоневрологию. Иногда угрозыск пользовался его услугами как консультанта.
Не придерживаясь никаких тюремных формальностей, доктор Баневич разговаривал с дядей Микешей так, как если бы тот находился на положении вольного и пришел на прием к нему в амбулаторию.
— Ну-с, уважаемый, так на что мы жалуемся?
Дядя Микеша поглядел на него с презрением: дескать, кому ты баки заколачиваешь, лекарская твоя душа?! Из меня хрена-с-два что выудишь! Он не ответил.
— Ох-хо-хо-хонюшки, горе у Афонюшки, — покряхтывая, вздыхая неизвестно отчего, нараспев протянул Баневич. — Ну что ж, вы правы: хороший лекарь должен определить болезнь по виду больного. А посему — обнажите-ка свои телеса!
Аркадий Соломонович послушал Жутова — сердце, легкие, не без интереса полюбовался сильно развитой мускулатурой рук и не без удивления приметил, что человек этот не имеет на коже никаких наколок, которыми обычно славится преступный мир. Она была чиста, как у ребенка, если не считать следов перенесенного когда-то карбункула под левой лопаткой.
— Оденьтесь, — сказал, — и присядьте.
Затем он поставил перед собой увеличенное фото обследуемого и принялся пристально сравнивать его ухо с ухом, изображенным на фотографии Шлюнаса, и также глаза, и лоб, и рот. Сходство в чем-то было, но не полное, не точное, словно бы смазанное.
— Его можно остричь? — спросил Баневич.
Остригли. И доктор принялся тщательно и неторопливо осматривать череп Жутова, легкими движениями ощупывая его поверхность, — дядя Микеша не давался, крутил головой туда-сюда, но это ему не помогло. Врач методично делал свое дело, бросив как бы между прочим:
— Сидите спокойно, а не то вас свяжут!
Закончив обследование, он удовлетворенно потер пухленькие руки:
— Ну вот, теперь кое-что понятно! Вам сделали косметическую операцию, любезнейший, не так ли?..
Подозвав присутствовавшего тут же Лукомского и взяв в свои пальцы его указательный палец, показал: на черепе два надреза и кожа на лбу подтянута. Изменился овал глаз — веки, надбровные дуги, ну и плюс к тому же усы, которых не было раньше.
— Ну так как, Шлюн, начнем играть в открытую или и дальше будете вести следствие по ложному следу?.. — насмешливо спросил Лукомский. — Стоит ли?..
Но и на этот раз Жутов, он же Шлюн-Шлюнас, ничего нового не сказал. Это был испытанный в преступных делах рецидивист. Чтобы прижать его к стенке, требовались улики и еще раз улики; их было пока слишком мало. А говорить о «голубых фуражках» он вообще отказался. Сказал категорично:
— Липа. Думаете, на цирлах побегу к вам виниться? Пустой