Он по-прежнему утверждал, что документы на имя Жутова им куплены и что за это он готов отвечать во всей строгости, что никаким пластическим операциям не подвергался, а шрамы и швы на голове — оттого, что попал однажды в крушение на желдортранспорте. А сопливка в драном клифе — просто-напросто подставная стерва, через которую ему хотят пришить срок, и никаких «голубых фуражек» он знать не знает.
20
Как и было условлено с Немчиком, Полька Шмаровоз пришла на Колокольную, 2, в третий раз. После объяснения с тем детиной, часто и непонятно отчего ухмылявшимся, она вдруг приуныла и заявила Лукомскому:
— Не хочу я больше в этом драном клифе шлендрать! Чего это я? Не пришей к собаке ухо? Да?.. Они воры в законе — им что? Им тут хоть перетюрь-тюрьма — все равно, им везде житуха и фарт, а я чего маюсь? Чего маюсь я?..
Она не плакала, ни о чем не просила, только громким шепотом кляла себя, и свою жизнь, и фраеров из угро, что не дают ей покоя. Пепельные патлы девчонки печально свисали, вздрагивали на низко опущенной голове. Опять и опять она поминала свою мамку, что оставила ее жить на свете — бездомную сироту.
И опять Лукомскому приходилось долго и спокойно говорить с ней, объяснять, какая нынче жизнь пошла в России, после гражданской войны, и почему осталась она, Митрохина Анна, без матери, без дома, и что нужно ей пойти по другому пути, а сейчас дело такое, что не только себе, а и многим еще людям могла бы она, Анна, помочь, ежели, конечно, захочет… Спросил между прочим:
— А ты чего же при твоих-то заработках в таком задрипанном барахле ходишь? Неужто не могла справить себе что другое, понаряднее?
— Зарабо-отала… — Голос Польки Шмаровоз задрожал. — А это дядя Микеша, он… Ходи, говорит, в этом клифе, в шмутках, чтобы видно было, что ты сирота… Ежели влипнешь, дак слезу пусти — ну и поверят…
— Да-а… — словно бы самому себе пробормотал следователь. — Пережитки капитализма. Так теперь говорят. А кому от этого легче?.. Ну ничего. Придет час — в это ликвидируем. Поняла?.. Давай-ка пей чай, ешь… Халву любишь? Ну и распрекрасно — нажимай!
И вот опять, как в прошлый раз, она ожидала в подворотне. Где-то вблизи прятались, таились в парадной дома, что наискосок, Головнев и Мукосей. Вокруг было тихо, малолюдно. Стояла чуть поодаль закрытая машина с красным крестом на коробчатом кузове. За рулем подремывал мужчина с хвостатой бородкой. Мукосей бросил на машину мимолетный взгляд, сделал в памяти отметку.
Хлопнула дверца кабины, хлопнула дверца позади кузова, к Аннушке подошли двое, один из них — Немчик. Говорили с девчонкой недолго. Та снова и снова отрицательно качала головой. Ей нужен был Федор; ни один из этих двоих Федором не был.
Холодный порывистый ветер врывался в трубу подворотни, гнал перед собой желтую кленовую листву из ближнего сквера. Аннушка вышла из подворотни, сделала несколько шагов по улице, Немчик и тот, кто был с ним, второй, загородили ей дорогу. Она попыталась оттолкнуть их, но безуспешно: ее теснили все ближе к машине. Оперативники, насторожились, готовые при первом же ее крике, возгласе прийти на помощь. Головнев тщетно старался высмотреть номер автомашины: табличка, висевшая ниже капота, была забрызгана грязью — случайно или намеренно, — а заднего номерного знака не видно.
Вскрик Аннушки заставил обоих оперативников выскочить из своего укрытия. Мукосей бросился к шоферу, Головнев ринулся за кузов, где происходила возня. Он увидел, как девчонку ударили по голове чем-то похожим на тонкий рукав и она без звука упала прямо на руки Немчика. Тот втолкнул ее внутрь кузова, а когда Головнев подскочил к уже трогающейся машине, на него обрушился удар тем же самым предметом. Он закачался и рухнул, потеряв сознание. «Скорая» рванулась, резко завернув за угол, ее частые прерывистые гудки затихли вдали.
На помощь лежащему посреди мостовой человеку уже бежали — один прохожий, потом второй. Мукосей звонил из ближайшего автомата, вызывая «Скорую», а затем кабинет Лукомского. Врач из медбригады, прибывший вскоре же, определил:
— Удар мягким, но тяжелым предметом.
— А-а, — кивнул бледный, полный гнева Мукосей. — «Колбаса»!
— Колбаса?
— Ну да, брезентовая кишка, наполненная песком. Крови не оставляет, но дух вышибить может. Орудие бандитов!
21
Куда увезли Аннушку?..
Лукомский обзвонил все больницы, звонил на «Скорую». На «Скорой» ответили, что на Колокольную улицу был только один вызов, оттуда в больницу Эрисмана доставлен мужчина с травмой головы. Из больницы имени 25 Октября, носившей до революции другое название — «принца Ольденбургского», сообщили, что доставлена в приемный покой неизвестным гражданином девочка, подросток, никаких документов при ней нет, машина, в которой ее привезли, была, кажется, санитарной, но чья, откуда — тоже неизвестно: сразу же умчалась.
Приехавший туда сейчас же Мукосей установил, что подросток — Полька Шмаровоз. Позвонил Лукомскому, впадая в запальчивость, доказывая, что Немчика, за которым уже известны были кое-какие темные дела, надо брать с ходу, а вместе с ним и его сообщника.
Начальник опергруппы ответил отказом:
— Погодить надо. Немчик у нас на виду, никуда не денется, подождем, что дальше будет. На браслетку, видать, клюнули. Но не зря, наверное, в эту больницу и Аннушку привезли. Может, раскрыли ее?
Лукомский поговорил с главврачом больницы, и в ту же пятую палату первой хирургии, где лежала девчонка, положили еще одну больную рядом.
Аннушка, чьи пепельные патлы были убраны сейчас под белую косынку, пряталась под одеялом, тихая, как мышь, изредка постанывала и в разговор ни с кем не вступала. Ее привезли без сознания, а когда она пришла в себя, на вопросы врача произнесла только, плача:
— Болит… шибко болит башка-то…
Больная, лежавшая рядом с Аннушкой, сильно хромала, ходила по палате, опираясь на костыль. Объяснила соседке, что поскользнулась на мокрой лестнице и что определилась у нее трещина в кости. Звали ее Раисой. Она часто поправляла светло-золотистую челку, закрывающую почти весь лоб, и не менее часто улыбалась, открывая чистые ровные зубы. За Аннушкой она старалась ухаживать, как только могла, перестилала постель, приносила чай из титана, стоявшего в коридоре, но разговорами не докучала.
Однажды, поправляя девчонке подушку, обнаружила там записку и шепотом, чтобы никто не слышал, прошептала ей: «Не тушуйся, Митрохина, мы все о тебе знаем и помним». И вместо подписи одна буква — «Л».
И еще не обходил вниманием Аннушку фельдшер — Авдей Степанович, мужчина лет под сорок, с толстыми усами и мохнатыми бровями. Правую его бровь пересекал косой рубчик, и от этого казалось, что