У подъезда собиралась особенная публика. Много генералов и полковников при всех регалиях с жёнами или подругами. Многие дамы в довоенных вечерних платьях, зачастую потёртых и перешитых, но всё ещё изящных. Работники наркоматов в костюмах-тройках. Артисты, художники, писатели, московская творческая интеллигенция, которая осталась в городе и выжила. Были и рабочие-передовики, им давали билеты как награду за перевыполнение плана. Они стояли особняком, стесняясь своих ватников и солдатских гимнастёрок.
Сразу же выделялись такие, как я, с Золотыми Звёздами на груди или с солидными иконостасами орденов и медалей. Были и военные практически без каких-либо наград и просто и скромно одетые гражданские, в которых я лично за версту видел обычных инженеров и конструкторов.
В фойе я остановился, поражённый. Люстры горели в полную силу, невиданная роскошь для военного времени. Позолота, лепнина, красный бархат, всё сверкало, как до войны, будто и не было этих двух страшных лет. Гардеробщицы в чёрных платьях и белых передниках принимали пальто и шинели с довоенным достоинством. В зеркалах отражались женщины, поправляющие причёски. Одни ухитрялись сохранить завивку, другие просто гладко зачёсывали волосы назад и закалывали шпильками. Губная помада, дефицит из дефицитов, мелькала на губах у немногих счастливиц. Мужчины в военной форме составляли большинство, ордена и медали на их гимнастёрках блестели в свете люстр. Золотые Звёзды, обладателей которых здесь оказалось немало, ордена Ленина, Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны, медали «За отвагу», настоящий иконостас мужества.
Зрительный зал Большого поразил меня до глубины души. Пять ярусов взмывали к расписному потолку, где в плафоне парили музы и аполлоны. Ложи с золочёными балюстрадами, бархат кресел, малиновый и густой, огромная хрустальная люстра под куполом.
Зрительный зал заполнялся медленно. Мы пришли почти за час до начала. Люди рассаживались с благоговением, оглядывались, переговаривались вполголоса.
Мы сели на свои места в первом ряду амфитеатра почти точно напротив сцены. Я сел в своё кресло и почувствовал, как мягкий бархат подлокотников принимает локти, совершенно роскошное ощущение. Справа от меня устроился авиационный генерал-майор с молодой женой. Она была в чёрном платье с белым воротничком, простом, но сидевшем безупречно. Слева Маша, а дальше, на крайнем месте, Кошевой.
Оркестровая яма постепенно заполнялась музыкантами. Они настраивали инструменты: скрипки пели тихо, виолончели бормотали басом, флейта взвизгивала. Дирижёр вышел в чёрном фраке, и зал ответил ему сдержанными аплодисментами. Он поклонился, развернулся к оркестру, поднял палочку, и зал мгновенно стих. Погас свет. Только огромная люстра угасала медленно, как закатное солнце, и в темноте прозвучали первые такты увертюры Чайковского.
Музыка захлестнула, как волна. Оркестр Большого играл так, будто не было войны, не было голода и бомбёжек, играл с той полнотой звука, с тем богатством оттенков, ради которых люди и ходят в Большой. Когда занавес поднялся и на сцене возникло озеро в лунном свете, декорации замка, лебеди в белых пачках, по залу прошёл вздох. Это была другая реальность, прекрасная, невозможная.
Одетту танцевала Уланова. Я узнал её сразу, хотя сидел не близко: лёгкость её прыжков, эта особенная пластика рук, будто они и правда крылья. Сергей Михайлович в студенчестве видел её однажды. Она вылетала на сцену белой птицей, и казалось, что гравитация на неё не действует.
Уланова ещё находится в эвакуации и только по каким-то неведомым простым смертным поводам иногда прилетает в столицу.
Зигфрида танцевал Мессерер, сильный, благородный. Каждый его жест был точен, как выстрел. Их дуэт во втором акте, Одетта и Принц у озера, заставил забыть обо всём. Музыка Чайковского лилась, страстная и печальная одновременно, а на сцене разворачивалась история любви, проклятия, борьбы добра и зла.
Когда Одетта рассказывала Принцу о своём несчастье, генеральская жена справа от меня тихо всхлипнула, и в этот момент я понял, что плачет не только она. Маша тоже плакала, но очень тихо, почти беззвучно. Мы все сидели в темноте зала, измотанные войной, пережившие ужасы двух лет, потерявшие близких, и эта сказка про лебедей трогала до слёз, потому что в ней была надежда на чудо, на победу любви.
Третий акт, бал во дворце и появление Одиллии, чёрного лебедя, взорвал зал. Уланова танцевала теперь совсем иначе: дерзко, соблазнительно. Её фуэте, тридцать два оборота на одной ноге, вызвали аплодисменты прямо во время танца, что в Большом случалось редко. Кордебалет работал безупречно: девушки в пышных платьях кружились синхронно, как одно целое.
Декорации бального зала сверкали: позолота, канделябры, гости в средневековых костюмах. На миг можно было забыть, что за стенами театра война, что где-то кто-то поднимается в свою последнюю атаку, что Москва живёт по карточкам, что каждый день здесь кому-то приходят похоронки.
В финале, когда Одетта бросалась в озеро, а Принц следовал за ней, и злой колдун Ротбарт был повержен, зал замер в абсолютной тишине. Музыка гремела трагически, занавес медленно опускался, и только тогда грянули аплодисменты. Люди вскакивали с мест, кричали «браво!», хлопали стоя. Уланова и Мессерер выходили на поклоны раз за разом, оркестранты стучали смычками по пюпитрам, а овация не стихала.
Генерал справа от меня хлопал так, что ладони покраснели, его жена плакала, не скрываясь. Маша тоже плакала, но молча, по её прекрасным щекам просто катились слёзы. Мне показалось, что даже Кошевой смахнул слезу. Я сам чувствовал комок в горле от красоты, от музыки, от того, что это чудо случилось здесь и сейчас, в Москве сорок третьего года.
Из театра публика выходила медленно, как бы нехотя. До комендантского часа время ещё было. В фойе люди толпились, делились впечатлениями и не спешили на улицу. Кто-то говорил: «Как до войны, ей-богу, как до войны». Кто-то: «Уланова божественна, не женщина, видение». На улице уже смеркалось и включалась светомаскировка, синие огоньки «светлячков» мигали на углах. Мы шли к метро, и я думал, что пока играет Большой, величественный, несокрушимый, пока Уланова танцует, пока звучит Чайковский, мы не побеждены. Культура наша жива, душа жива. А значит, победим.
На Ходынку мы вернулись примерно без чего-то десять. Всю дорогу Маша молчала, только периодически сжимала мне руку. В этом рукопожатии я чувствовал её благодарность за события сегодняшнего дня.
На аэродроме сразу же бросилась в глаза какая-то немного нервная и напряжённая обстановка. Абсолютно все передвигались быстрее и как-то собраннее, особенно зенитчики, которых здесь было очень много. Мы сразу же направились