— Теперь надо выбрать наиболее удачный компромат. Такой, чтобы прогремел, как пушечный выстрел. И вызвал именно ту реакцию, какую я бы хотел.
— Может быть, имеет смысл показать все?..
— Ни в коем случае. Чем больше слов, тем меньшее впечатление они производят. Обвинение должно быть одно. Но мощное. И у меня есть такое. Вот только… Я опасаюсь, что кругов на воде от этого камня может оказаться гораздо больше, чем следовало бы. А с другой стороны… Может быть, самое время? — задумчиво подперев щеку изувеченной рукой, проговорил он. — Но тогда придется согласовать это еще и с Биосадом, раз уж мы появимся на сцене под их флагом.
— Если расскажешь мне, о чем речь, сможем обсудить, — предложил я. — Но, если не хочешь, я не буду настаивать. Это твой выход, и тебе решать, какой именно скелет из старого шкафа ты готов вытащить на свет.
Ян кивнул.
— Да. Давай обсудим. Некоторые вещи видней со стороны…
В итоге сначала мы обсуждали материалы, потом поспешно приводили себя в порядок и собирались.
Так что к отелю «Гранд Исаакий» мы приехали с опозданием на полтора часа.
Кортеж «Биосада» состоял из четырех белых лимузинов с эмблемой компании на решетке радиатора и зелеными флажками, как у правительственных автомобилей. Из первой машины вышли охранники — крепкие парни в строгих черных костюмах и белых рубашках с галстуками. Из второго лимузина вышел глава Петербургского представительства Биосада Анатолий Старцев и Николай Свиридов. Первый — в элегантном светлом костюме. Второй — в темном пальто, темных брюках и свободной белой рубашке навыпуск. Старые привычки не так уж просто менять.
Из третьей машины вышли мы с Яном.
Он выглядел безукоризненно, как всегда. В смысле, как раньше. Даже левая рука, затянутая тонкой черной перчаткой, не портила общее впечатление. Светло-серая тройка со светло-голубой рубашкой и контрастным галстуком сидела на нем, как влитая. Светлые волосы, как обычно, Ян зачесал назад, на правой руке демонстративно поблескивал фамильный перстень.
Я не хотел надевать костюм, но Данилевский буквально в приказном порядке заставил меня это сделать. Пришлось помучиться, чтобы подобрать что-то подходящее к моему теперешнему облику. В итоге я остановился на графитовом варианте с черной рубашкой и серым галстуком. Мое похудевшее лицо с ультракороткой стрижкой в сочетании с этим костюмом смотрелось неожиданно органично, но при этом как-то незнакомо.
Когда мы вышли из машин, с неба посыпался снег.
Я невольно замедлил шаг.
На фоне черного неба и очертаний древнего храма эти белые хлопья казались по-настоящему сказочными.
И в этот момент к нам из темноты подскочила какая-то блогерша с перекошенным от шока лицом.
— Смотрите! Это же Ян Данилевский!..
Ее голос прозвучал, как сигнальный хлопок на беговой дорожке. Потому что в ту же секунду со всех сторон к нам устремились представители прессы.
— Сохраняем торжественный вид, но не торопимся, пусть успеют нас снять со всех ракурсов, — вполголоса подсказал мне Ян. — А теперь поворачиваемся к последней машине. Неторопливо и синхронно…
Мы обернулись.
Двери лимузина открылись, и охрана оттуда вынесла на руках большое инвалидное кресло, в котором сидел легендарный патриарх Биосада Антон Львович Свиридов.
Ради того, что должно было произойти сегодня, он оставил свое уединение, и, накачанный стимуляторами, рискуя здоровьем прилетел в Петербург. Его руки были опущены на колени и деликатно прикрыты мягким светлым пледом, под которым скрывалась целая система капельниц, гримеры постарались придать его лицу более живой и здоровый вид.
Блогеры ахнули. Заметались между нами и Антоном Львовичем, задыхаясь от вопросов и распирающего любопытства.
Но никаких комментариев им никто не дал.
Мы подошли к Антону Львовичу. И вместе с ним под прицелом множества камер двинулись к входу в отель.
Когда тяжелые дубовые двери распахнулись, в зале царила монотонная речь докладчика — представителя «ТрансУралЛогистики», зачитывающего отчет о прогнозируемых расходах на охрану и доставку эвакуированных заключенных, если их переправлять в уральский тюремный блок. Его голос, скучающий и монотонный, был единственным звуком в почтительном молчании.
Зал заседаний отеля «Гранд Исаакий» был выдержан в стиле имперского ампира: высокий потолок с лепниной и хрустальными люстрами, стены, обшитые темным дубом, и длинный стол в форме подковы, покрытый бордовым сукном. Воздух был густ от запаха дорогой кожи, парфюма, старого дерева и скрытого напряжения.
Первыми вошли охранники «Биосада», расступившись по обе стороны от входа.
И в этот миг тишина стала иной — натянутой, как струна.
В проеме показалась фигура Антона Львовича Свиридова в инвалидном кресле. Свет люстр упал на его восковое суровое лицо, на складки светлого пледа. Легенда, призрак, живой миф корпоративного мира, которого не видели на публике десятилетия. За его спиной, по левую руку, встал Николай Свиридов — темная, почти монашеская тень с непроницаемым взглядом. По правую — Ян Данилевский и я.
Волна ошеломленного вздоха прокатилась по залу.
Глава 23
Ночь, Петроград, революция
Докладчик — полный мужчина в строгом костюме — запнулся на полуслове. Его рот остался приоткрытым, глаза за стеклами очков беспомощно заморгали, перебегая с Антона Львовича на лица сидящих за столом. Он попытался было продолжить: «…что, безусловно, повышает эффективность на… на…» — голос его сорвался, потеряв логическую нить рассказа и затерявшись в гробовой тишине.
И тогда в зале прозвучал голос Антона Львовича. Сухой, с хрипотцой, но невероятно отчетливый, усиленный встроенными в его тело динамиками.
— Мне кажется, вы уже сказали все, что хотели.
Докладчик побледнел и беспомощно опустил планшет на кафедру.
Антон Львович медленно провел взглядом по замершим лицам за столом. Его глаза, глубоко посаженные, но яркие от стимуляторов, на секунду задержались на Никитине. Тот сидел совершенно неподвижно, только пальцы, лежащие на столе, чуть сжались. Ни тени удивления на его высеченном из гранита лице — лишь рассеянное, прохладное выражение светского дружелюбия.
Рядом с ним Константин Ладыженский застыл в полуобороте. Его цепкий взгляд, скользнувший с Антона Львовича на Яна, стал острым и хищным, полным немого вопроса и ярости.
Окинув зал беглым взглядом, я сразу нашел среди участников Лексу. Среди всех этих платьев и костюмов она выглядела чужеродно в своих джинсах и куртке и сидела чуть в стороне от основного стола, в первом ряду кресел для гостей.
Она не застыла, как другие. Она всем телом подалась вперед, впившись взглядом не в легендарного Свиридова или Данилевского, не менее известного в широких кругах.
А в меня.
Ее разноцветные глаза, широко распахнутые, были полны такого шока, что казалось, она перестала дышать. Пальцы